«Транзитивный возраст»: plusquamfuturum

Приключения Шерлока Хомского. Филолог: тень прошлого

Приветствую вас
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Приветствую вас, уважаемые читатели.Что касается моей политики в отношении ЖЖ-друзей, то:
  • чтобы я кого-то добавил, очень желательно, чтобы я знал, кто это такой; лучше даже, если мы хотя бы раз виделись;
  • сам я не всегда добавляю в ответ, а сообразуюсь с первым пунктом и кой-чем субъективным и никак однозначно не характеризующим моего потенциального ЖЖ-друга. Поэтому, пожалуйста, не обижайтесь, если не были добавлены в ответ.

Не смотри
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Поппер пишет: «There are many such evasive immunizing tactics; and if nothing better occurs to us, we can always deny the objectivity—or even the existence—of the refuting observation. (Remember the people who refused to look through Galileo’s telescope.) Those intellectuals who are more interested in being right than in learning something interesting but unexpected are by no means rare exceptions».

Я хотел бы отделить здесь первую проблему от второй. Вторая известная и (поэтому) уже неинтересная: да, неприятно быть неправым, а кто умеет себя пересилить, тот молодец.
Первую же можно условно назвать проблемой «французской крови» в соответствии с анекдотом, рассказываемым о последних днях Декарта. Интерпретация его реплики «Побережём французскую кровь», которую я слышал в годы учения, состояла в том, что он был теоретическим противником лечения кровопусканием. Может быть, это неверно, но всё равно не в этом одном случае дело.

Европеец, а может быть и не только он (тогда различия начнутся дальше), не может существовать во фрагментарной картине мира. Обширные регионы неизвестного — это он готов допустить, но известное не должно быть разодрано, а в лучшем случае должно даже единой рамкой охватывать провалы неизвестного. В этом смысле прямолинейный материалист — фигура вполне классическая: ему онтология с духом кажется перенаселённой, причинные цепи разрываются, мир кажется распадающимся на куски; поэтому его ответ — «нет», и этот ответ в чём-то схож с безумным ответом абсолютного идеалиста. Кусочная онтология с этой точки зрения, с которой я не могу порвать, — это интеллектуальная беспринципность. (Похоже, для Поппера не так: там же, в «Проблеме демаркации», он хвалит Кеплера за способность отойти от любимого типа метафизики в пользу согласующихся с фактами положений.)
С этим связана другая максима, куда более редкая, я думаю, как в применении, так и в осознании: «если не понимаю, как работает, а тем более если уверен, что работать не может, — не применяю». Вот тут Декарт со своей кровью; и тут же те, кто отказывался смотреть в телескоп Галилея: что толку мне увидеть, когда я не понимаю? У меня есть теория, пусть дурная, но что мне видеть невероятные данные, которые обращают в ничто моё интеллектуальное состояние, низводят меня в понимании природы на уровень животного или дитяти, способного только смотреть на вещи? Пытливый же Поппер был бы здесь очень против. Но эта максима, мне кажется, разделяется зато противниками гомеопатии, которые противники на практике, то есть которые не применяют её сами, а особенно теми из них, которые не исключают в принципе, что она «работает». Как раз иной подход — это род «эгоизма безбилетника»: вообще-то я за картину мира, но прагматически-то отчего бы не попользоваться, если работает? В конце концов, как говорят классики, «инструментальная рациональность» — это тоже Европа и вообще суть просвещения.

Ясно, конечно, что относиться к теории так — это создавать из неё религию. Но есть в этом и что-то привлекательное, по крайней мере если особой ценностью считать цельность натуры.

Для начала
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
В процессе подготовки к семинару я вдруг ясно осознал вроде бы тривиальные положения, но из таких, которые нечестно повторять за другими, пока не поймёшь сам. Вообще такое бы стоило рассказывать философам-первокурсникам, но почему-то у нас никому не приходит в голову (или мне не встречалось, или говорили так, что мне не было понятно, — но стоило ли тогда говорить?). Не знаю, как за границей; боюсь, аналитики тоже вот так неявно индоктринируют, не сообщая, что можно по-другому.
Насчёт старого спора о том, есть ли философия история философии (вот тут я припоминаю, что слышал этот тезис на первом курсе), и старого ответа на этот вопрос в духе «в аналитической философии иначе» я бы теперь сказал так. История философии оказывается основной философской дисциплиной там, где размышление начинается с чужого текста. Тут возникают все проблемы работы с источником, филологии и герменевтики, доверия и недоверия к тексту, к собственным интерпретативным возможностям, к приходящим в голову версиям. Нельзя просто со смехом отбросить вопрос о том, что сказал Анаксимандр, и заняться «проблемой как таковой».
Но почему это получается у аналитиков? Они даже студентов (и даже старшеклассников!) учат именно так; как им это удаётся? — Дело в том, что начать «с самой проблемы» можно, только если уже зафиксированы какие-то способы о ней говорить, если мы хотя бы этим способам уже доверяем, если какие-то способы рассуждения сертифицированы, а какие-то заклеймены. «Континентальный» мыслитель, которому все пути открыты (хоть принцип непротиворечия отвергай, хоть ищи у оппонента эдипов комплекс, хоть защищай веру против знания), если его просто отпустить поразмышлять, начнёт либо городить галиматью, которую нет способа — именно нет способа выяснить, галиматья ли она вообще, — отличить от измышлений человека «с улицы» (откуда и тезис: философское образование состоит в знании некоторого корпуса текстов, считающихся философскими; так в моём студенчестве тоже говорили), либо скажет такое, чему невозможно будет продуктивно возразить, потому что почти любое возражение сразу выведет разговор туда, где ясно станет расхождение в самом общем, первоначальном, на чём всё основывается и о чём либо вообще невозможно поспорить, либо спор занял бы вечность. Аналитик же сразу выступает, будучи ограничен кругом положений о том, как можно и как нельзя; это делает аналитическую философию по форме наукой (что некоторые презирают, потому что где тут «предельное вопрошание» с континента?). Может быть, это же самое позволяет аналитическому философу не опрокидывать своё учение в мораль, не становиться «философом» по образу жизни, не есть в свете своей философии хлеб и не выбирать в свете её ботинки, не готовиться за неё обязательно страдать, если выпадет случай; научная теория всё равно поверяется не мерой страдания за неё.
У аналитика есть что-то для начала; это считается «на континенте» (уже не географическом!) недопустимым приёмом, поэтому приходится искать себе временные крючки и уступы, которыми оказываются изречения и тексты, и лазить по ним в постоянной самокритике.

Соответственно, детальки текста волнуют, как ни странно, в основном сторонников «предельного вопрошания», потому что без них они становятся демагогами. А вот если предельно не вопрошать, можно работу с текстом во многом оставить историку философии, а самому им не быть. Как я и обещал, ничего особенно нового; но и сказать, чтобы все это разделение понимали и ничего не путали, нельзя.

Извинение и изменение
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Извиниться, просто чтобы исчерпать ссору, — это гадко, потому что это приспособленчество. Сама история высмеяла извинение утилитариста, извинение от необходимости, для спасения тела под именем извинения перед Кадыровым.
Казалось бы, легко можно извиниться за случайно вылетевшее слово. Да, но далеко не всякое слово вылетает случайно. Если вроде бы полный надежд мужчина назвал свою спутницу недобрым словом, это, возможно, не просто единичный эпизод, за который достаточно извиниться для того, чтобы дальнейшее было безоблачно; наверное, все это чувствуют, и потому извинение на самом деле ничего не отменяет полностью.

Извиниться и не поменять мнения — это сродни вранью. Поменять мнение часто не просто трудная работа, а чрезмерная жертва, потому что это мнение или этот способ смотреть — стержень твоей личности. Если вы требуете извинений, а не просто признания вашей власти (в духе подворотни), имейте это в виду; прибегайте к этому только в крайнем случае и имейте терпение и уважение к внутренней работе, которую делает ваш собеседник, если только имеете основания её от него ждать. Если это друг ваш и если он хотя бы отчасти в действиях своих не спонтанен, а привержен принципу, следует учесть, что для него сейчас стоит выбор: ваша дружба или этот принцип. Может быть, он даже ошибается и то и другое прекрасно совместимы, да он не видит этого. Не смейтесь и над его гордостью; может быть, он её преодолеет и извинится, поняв не просто то, что так лучше для вашей дружбы, а то, что это диктует ему самый принцип.

Сколько-нибудь серьёзное извинение ввиду сказанного требует времени.
Однажды в давнее время друг, с которым мы вместе бродили, поймал меня на фразе, которую можно было истолковать как намёк относительно способностей третьего лица, нам обоим не чужого, и потребовал извиниться. Я попросил тогда времени на раздумье. Наши беседы тогда бывали тяжелы, но я не хотел отказываться от дружбы; к тому же упрёк не был совсем несправедлив. Но механически извиняться нельзя; тогда я что-то подобное почувствовал. Я ждал совсем немного, может быть с четверть минуты, и извинился.

Сегодня, хотя никто не требовал извинений, у меня был случай извиниться за то, что взял эдакий взгляд медика и стал оценивать старших. Я мог бы извиниться; в конце концов, это умение было, может быть, одним из самых заметных успехов моего домашнего воспитания. Но тогда я должен не просто извиниться: я должен измениться, отбросить этот взгляд и перестать считать, что я его выслужил своей своеобразной биографией, что я усвоил правильные образцы. Если это делать, нужно что-то взамен, чтобы его подставить на место, ставшее пустым, — или пустить трещину, которая когда ещё зарастёт.

***

Вопрос этот связан ещё и с тем, что важнее и что следует оценивать: мысли или поведение. Скажем, если кто-то затаит своё дурное отношение к вам или к вашему способу поведения, а в общении будет спокоен и мил, вы ведь не рассердитесь на него и не потребуете извинений (да и за что?..). А стоит ему высказать, что у него на уме, — и вот всё разрушено. А когда он был честней, слитней? Слитность эту вы не уважаете? (Мне как-то давно aughost написал в рамках откровенного флешмоба, что я слишком гладок в общении и не показываю, к кому плохо отношусь.)
Стоит немного отступить от внешней гладкости, и рискуешь разделить своих слушателей или читателей по отношению к тебе; рискуешь выбирать, тот друг или этот.

Доверие и время
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Во время революции, во всяком случае русской, почему-то пропадают хлеб и спички. Читаешь ли «Россию во мгле» Уэллса или воспоминания Лихачёва (давно мне досталась эта книга и в примечательных обстоятельствах, а вот теперь всял систематически читать — а всё-таки в метро, то есть не слишком часто и помалу), смотришь ли даже советские фильмы, например «Поэму о крыльях», — складывается примерно одно и то же впечатление. Как там у Булгакова? У Маркса не написано, что надо заколотить главный вход; notnef_566 когда-то сказал, что, по сути дела, написано. Ну, как бы то ни было.
Итак, стоит пасть верховной власти, а может быть только всерьёз, а не в чьём-то только воображении покачнуться, как становится неустроен быт и даже бывает можно умереть от голода. Почему? Разве после исторического материализма, как и до, не надо всего того, что нужно в другие времена? Разве люди откажутся от завоеваний прогресса, от которых их не заставляют отказываться, как если бы падение власти физически увлекало и прочее за собой, создавая общий упадок?
Конечно, когда падает власть, вылезают всевозможного пошиба люди с большой дороги, прежде безопасный путь товаров становится опасен — почему бы им не начать исчезать тогда?

Это правда, но я бы добавил ещё два компонента.
Первый — доверие, в том числе доверие к времени, вера в будущее, в то, что завтрашний день будет если не лучше, то хотя бы не ужасающе хуже сегодняшнего. Коммерсант и воспитатель в равной мере рассчитывают на то, что теперешние усилия делаются для будущего: коммерсант и позволить себе не может купить сегодня то, что не возвратит цены завтра; хотя вот воспитатель бывает отчаянным, как и мастер искусств, продолжая начатое даже и на самом краю.
(Я думаю, что у нас ещё и потому так много воруют, что не верят другим и не верят в завтра: если не украду, завтра останусь ни с чем, если вдруг станет туго — а туго запросто может стать; а если решу быть честным и не красть я, с соседом мы не договоримся и украдёт он. А если всё равно кто-то украдёт, теряется прагматический — не моральный — смысл того, чтобы не красть, потому что он в том, чтобы не тащить по домам, а сложить всё достояние вместе и за счёт этого приумножить его.)
Второй — это то, где есть много простора для учёного лукавства. Часто (и как раз сами учёные, а именно гуманитарии) дело преподносят так, что высокая ценность умственного и творческого труда, ценность человека, годы отдавшего, чтобы выучить науки, искусства, языки, — самоочевидна. Исходят из того, что обмениваемость труда этого человека на хлеб несомненна и непреложна. А это не так. Когда будущее рассасывается неясным образом впереди и ни на него, ни на взаимопомощь не приходится рассчитывать, человек не отдаст своего хлеба учёному наставнику, потому что эти наставления ему некуда деть; а власть тоже не даст ему хлеба, потому что хлеба в такие моменты становится меньше и так (так что инвестировать в будущее, где пригодится сделанное таким наставником, и вообще затруднительно) и потому что больше приходится вкладывать в то, чтобы усидеть на троне.
В «Поэме о крыльях» ресурсы (скудные, но всё же!) инженерам щедро отдаёт Ленин. Я не знаю, вправду ли так было, но всем, наверное, не раздашь.

Competence and performance
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Образовательные менеджеры иногда говорят: вот, учат какой-то никчёмной теории, а надо — компетенции, навыки, всё для практики! Умные люди тут сразу смеются в лицо. (Вообще, если вы умный человек, можете взять на заметку: тут полагается смеяться, желательно попадая в лицо.) Мол, ясно же, что без теории нельзя, что за дурацкие компетенции, вы ещё Перельману это скажите, ну и так далее.

Тут налицо, по-моему, обычный недостаток взаимопонимания между брахманами и кшатриями. Тот, кто стал хорошим теоретиком, изучал хорошую теорию, и изучение вряд ли состояло просто в заучивании формулировок этой теории. Во всяком случае, в хорошей теории достаточно внутренней согласованности и изящества, чтобы так не надо было делать.
А вот администратор, как и многие другие, изучал другую теорию: он пошёл в институт, вероятно (хотя не обязательно! Случай физика, говорящего про компетенции, моим построением не охватывается), на гуманитарную (в широком смысле) специальность, надеясь на востребованность и общественную карьеру. Теперь счастье ему улыбнулось, но тогда на теоретических предметах он грустил. И было отчего!
У вас, математики и генеративисты, химики и биологи, просто совсем не те ассоциации вызывает слово теория, что у нашего условного администратора. Вам видится что-то высокое, прекрасная башня из слоновой кости, благородное ристалище для ясных и самоотверженных умов. А как вам, например, такое:

Structure of methodology
Ещё двеCollapse )

Это совершенно не вымышленный пример, а схемы из самого настоящего — правда, специфического по своим задачам — учебника. Не исключаю (хотя, признаться, слабо верю), что кое-где на филологических факультетах это спрашивают у студентов.

Как и во многих других случаях, спор оказывается не очень продуктивен, пока не поймёшь, что оппонент принимает как должное и чем он в этом отношении отличается от тебя.

Повестка дня
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Мне кажется, нынешняя повестка борьбы вокруг white privilege и иммиграции в США, так увлекшая оба (или все семьдесят) фланга нашего домашнего фронта, нам навязана. Скажем, проблемы дискриминации у нас волнуют небольшое число людей (может быть, лучших, конечно), вдобавок сосредоточенных и в конкретных городах, и — в основном — в конкретных сферах деятельности внутри этих городов; да и у них, по крайней мере у многих, это дань моде; просто они чувствительны к зарубежной моде, предпочитая носить заграничные фасоны этого года, а не самоделки по соседским выкройкам.

У нас есть своя повестка, в том числе и для осознания неочевидности своих обычных убеждений (вроде того, к какому призывают носителей этой самой privilege). Например, такая:


  • Даёт ли тот факт, что 20 миллионов наших предков погибло на войне, нам исключительную историческую зоркость и право на позитивную дискриминацию, выражающуюся в исключительных геополитических правах?

  • Входит ли в исключительные геополитические права право давить сапогом на международной арене (чижика съесть, чтобы волки не совались)?

  • Входит ли в понятие исключительной исторической зоркости та безошибочность в понимании текущего момента, которая позволяет, если надо, раздавить сапогом и соотечественника, чтобы сохранить так необходимую в большой борьбе стройность рядов или просто поддержать боевую весёлость в отсутствие жарких битв?

  • Если предыдущее неверно, можем ли мы рассчитывать хотя бы на ту степень безошибочности, которая позволяет размазать оппонента по экрану «Фейсбука», потеряв всякие приличия?

  • Ну и, наконец, действительно ли необходимо разобраться с тем, насколько безумным тираном или великим вождём был Сталин (князь Владимир, Пётр I...), чтобы успешно заниматься текущими делами?

Тут и индивид, и государство, и смысл истории: воистину есть чем поживиться и на родных хлебах. Что из-за заграницы-то браниться?

Дела сегодняшнего и завтрашнего дня
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Я уже писал о двух типах профессий, но сегодня скажу немного о другом: о делах и профессиях на текущий момент и для будущего, «сегодняшнего» vs. «завтрашнего дня». Первые закрывают бреши в потребностях (в том числе и далеко не примитивных), сражаются на передовой; без них все почувствуют себя плохо уже сейчас. Вторые пытаются аранжировать лучшее, чем нынешнее настоящее, будущее.

Как готовый факт можно принять, что общество существует, оно состоит из людей с индивидуальными и коллективными потребностями, и поэтому для поддержания его жизни приходится исполнять давно известные роли (хотя и здесь есть, конечно, место новаторству): каждый год снимать урожай, водить трамваи, учить, между прочим, детей и студентов-практиков. Это дела насущные, сегодняшнего дня.
Наука, безусловно, относится к специальностям «завтрашнего дня», хотя интересно, что её «окультуривающая» функция — привнесение ощущения высокого в сообщество — типичная функция «сегодняшнего дня»; общество-де не может жить без высокого. Забавно, кстати, что реализация потребности самих (искренних) исследователей в узнавании нового — тоже функция «сегодняшнего дня».
Но преподавание — это и в целом функция «сегодняшнего дня», так что человек оказывается разделён между этими днями, если он пришёл заниматься наукой, но должен на своём рабочем месте преподавать.

Писатель, создавая на все времена, что-то меняет, разговаривает уже и с будущим читателем и в этом смысле вносит вклад непосредственно в завтрашний день (а не только опосредованно, через изменение сегодняшней ситуации); но потребность в новом, включая и новые книжки, фильмы (о, коммерция!), альбомы, при этом относится к делам сегодняшнего дня: она сродни потребности в пище или в новых впечатлениях, в путешествиях. Модный писатель в этом смысле трудится для дня сегодняшнего и именно в сегодняшнем бывает вознаграждён (а назавтра забыт).
Достижения тоже бывают для сегодняшнего и для завтрашнего дня. В этом отличие победы в футбольном чемпионате от мирового рекорда. Первая — это ещё одна вешка на бесконечном и довольно неразнообразном пути; просто игроки в футбол приходят всё время новые, и в каждом поколении есть сильнейшие, и каждому из них хочется доказать что-то своим современникам. Второй — новая исходная точка, от которой оттолкнётся будущее.

Я думаю, для светлого будущего нужно, чтобы управление, политика стали функциями «завтрашнего дня», соскочили с рельсов закрывания брешей и удовлетворения текущих амбиций. Впрочем, мне довольно уже наговорили о том, что государство не лучший кандидат на роль ведущего в завтрашний день. Хорошо (хотя и грустно); если это лучше сделает корпорация «Гугл», я готов ей доверить это.

Ретроград многоцветный
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Попробую составить связный текст из комментариев, которые писал в недавних обсуждениях в «Фейсбуке», спровоцированных тем, что задания олимпиад оказались в Сети до начала тура. Ретроград — это, условно говоря, я сам, потому что мои (пусть несколько односторонние) аргументы защищают то положение дел, которое было лет восемь назад.

Чтобы задания не утекали в Сеть, региональный тур надо составлять в регионах, а на заключительный этап выставлять региональные сборные, а не рейтинговые списки. Если какие-то регионы окажутся недопредставленными, нужно увеличить квоты; это потребует дополнительных средств, но не очень много и вряд ли больше (в расчёте на один год), чем механизм, который предлагает Волков: если, мол, средний балл сильно подпрыгнул, сохранять проходной на уровне прошлого года, приглашать на заключительный этап сотни участников и уже там судить честно.

У единого федерального рейтинга, составляемого по итогам регионального этапа, несколько недостатков.


  • 85 жюри должны оценивать задания, не договариваясь друг с другом и пользуясь как средством координации только присылаемыми ключами, которые могут содержать неясности. При этом результаты всех регионов рассматриваются на одной шкале, как если бы они были сравнимы;

  • если в заданиях или ключах есть ошибка, скорректировать это невозможно. Если задания проверяются там же, где они написаны, ключи можно подправить на ходу и всё перепроверить по исправленной версии. Это касается и районного тура: в Петербурге его составляет, грубо говоря, городское жюри, но тогда районы оказываются в отношении ключей (которые могут быть неидеальны, мы же тоже люди) в том же положении, что и городское жюри этапом выше;

  • если происходит утечка заданий регионального этапа в Сеть, при едином рейтинге страдает вся страна. Единый рейтинг ведь возможен только при единых заданиях; соответственно, их утечка затрагивает всю страну. Если бы рейтинга не было, каждый регион мог бы составлять (или просить на стороне) свои задания, и конкретная утечка ударяла бы только по одному региону;

  • более того, утечек вообще могло бы (почти) не быть, потому что только рассылка заданий по всей стране делает необходимым использование Интернета. В пределах такого региона, как Москва или Петербург, задания можно передать вручную. В других регионах с этим сложнее, но число адресатов конкретного пакета заданий всё равно меньше и известны адресанту они лучше, чем в случае федеральной рассылки.

В конечном счёте рейтинг и единые задания оказываются не таким уж удачным решением.
Альтернативой им являются автономия регионов в составлении и проверке заданий и в формировании сборных, численность участников которых определяется региональными квотами. Так оно раньше и было, во всяком случае по многим предметам (помню, впрочем, что penxpen мне уже очень давно рассказывала, что с иностранными языками было как раз по-нынешнему).
При этом задания в разных регионах могут получиться разного уровня и в разном стиле. Но если регион хочет дипломы с заключительного этапа, то он должен писать нормальные задания. Может обратиться за заданиями к другому региону. Кроме того, регион может выбирать (хотя это нелёгкий выбор), писать ему задания «в стиле заключительного этапа» или претворять в жизнь какую-то другую олимпиадную идеологию.
Автономия в комплектовании сборных — это такой малопонятный в нынешние времена феномен, но вот в Петербурге, например, в 2006 году отправленный на заключительный этап решением жюри восьмиклассник стал абсолютным победителем среди девятиклассников, а годом позже другая восьмиклассница получила бронзовую медаль (в обоих случаях речь об олимпиаде по русскому языку). Оба потом вошли в число наиболее титулованных олимпиадников, что я знаю. Сейчас городское жюри такое решение принять не вправе.

Есть фольклорное представление об «огромных командах» сильнейших регионов, не оставлявших никому шансов. При квотной системе квота Петербурга составляла 6 человек. К ним добавлялись победители и призёры прошлого года. Де-факто в сборной русистов 2007 года было 7 человек (должно было быть 8), в сборной 2008 года — 8 (вместо 9). Фантастические команды у Петербурга стали случаться как раз при новой системе. У Москвы, конечно, квота всегда была больше. Как бы то ни было, квота ограничивала (сверху) как раз сильнейшие регионы.

Тем не менее, многие будут стоять за рейтинговую систему, отвечающую популистским соображениям. Ясно ведь, откуда растут ноги: люди давятся за поступление в вузы через олимпиаду, любая «несправедливость» вызывает гнев и желание судиться. Региональные квоты действительно ставят людей в несколько неравное положение (нельзя высчитать, чтобы квота на единицу населения была везде одинаковая; есть ещё и сильные и слабые регионы). Но ведь при этой формальной справедливости возникают другие трудности, просто их несколько легче замести под ковёр и не замечать.

P. S. Ну и да, верните отдельные серебряные и бронзовые медали. Впрочем, это уже вкусы, а о вкусах не спорят.

доньдєжє пєтьлъ нє възгласи
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Некоторые люди гордо заявляют, что не прощают предательства или даже что прощают всё, кроме предательства; ну, «мы друзей за ошибки прощали, лишь измену простить не могли». Это, кстати, часть советской морали, которая в некоторых отношениях была, вопреки заверению Зюганова, далека от христианской.
Между тем, к единичному акту предательства часто ведёт не расчёт, а минутное сомнение (сродни тому, какое бывает, когда в выступлении излагаешь уже вроде бы полученный результат), ощущение давления или угрозы; а даже если расчёт, то почему не простить вот именно минутную слабость? Кто столь твёрд и настолько эту свою твёрдость знает, чтобы желать — именно желать чувством, а не считать правильным — установления максимы «не прощай предательства» в качестве всеобщего принципа, применимого, естественно, и к нему самому?

Непростительно осознанное двурушничество, то есть сотрудничество с обеими враждующими сторонами (тогда, во всяком случае, когда оно не вынужденно, не спровоцировано угрозой жизни). Оно может быть симметричным или асимметричным, при котором двурушник в одном лагере лишь делает вид, что помогает, а в другом помогает на самом деле, и в ущерб первому. Тут уже у человека достаточно времени и точек выбора, чтобы отказаться от греха, и если он этого не сделал, то заслуживает наказания.

Quarter past
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Давно не сдавал сессию, и вот опять.
В отличие от предыдущих экзаменов, никакой коллективной радости не вышло: существенный контраст с бурной радостью моей давнишней подруги с другой кафедры после её предыдущего экзамена, которую я наблюдал с другого конца коридора.

Но общего весьма зрелого отношения к экзаменам (да и вообще к происходящему) это не меняет.

Scholæ et vitæ
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Чтобы преподавать курс на условные 100%, недостаточно прослушать (даже очень хорошо) такой же курс: при передаче знания кое-что теряется, хотя бы межтематические связи и ассоциации в мыслях преподавателя, которых он прямо не высказал. (Это я ещё очень давно говорил suule_hippie.) Из 100% останется или 99%, или 90%, или 2,5%. Поэтому для преподавания нужно «бинокулярное зрение», составленное из знакомства более чем с одним источником (не говоря о желательности собственных попыток продвинуться по исследовательскому пути). Тогда можно восстановить 100% и даже сделать больше.

Научная школа очень часто по пути от своего патриарха к следующим поколениям теряет vis vitalis. Поэтому следующим поколениям необходима прививка взглядов от других школ. Практически невозможно, будучи учеником мэтра и просто продолжая начатое им, его превзойти; практически же и сравняться с ним невозможно, что выглядит как такое же рассеяние части интеллектуальной энергии в пространство (как в случае с земледелием и скотоводством, из которых первое всегда будет производить более дешёвый продукт). Конечно, кроме собственно влияний других учителей может быть и просто личный вклад ученика, осмелившегося шагнуть в сторону от тропы учителя, но это должен быть такой энергичный шаг, на который редко кто способен. Одному всё-таки трудно тягаться со школами.

Две философии
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Где-то ближе к концу обучения на философа, отчасти в порядке примирения с действительностью, я стал делить философов (или сочинения философов) на две группы.
Одна группа — это строгие в отношении метода, те, которые следуют кантовскому требованию не выходить в сферу того, о чём нельзя доказательно рассуждать. Это в основном аналитики, но не только: сам Кант сюда как раз попадает, и я не исключаю, что попадает, например, Аристотель во многих своих проявлениях (ну и милейшие схоласты-семантисты тоже).
Для этой группы верно следующее. Философ может быть санитаром способа выражаться, чистильщиком шатких аргументов. Тогда он необходим, и хлеб его может быть заработан во веки веков, ибо всё время ведь будут думать и выражаться.
Но поставить его над всеми тогда столь же нелепо, как подчинить академию наук, академию художеств и главные концерны гильдии ассенизаторов. Сначала люди думают, а потом философ, если надо, указывает на заблуждения и показывает, где ещё следует прояснить. Не в обратном порядке. (Точнее, конечно, в процессе обучения интеллектуальному ремеслу достижения этих философов будут учитываться, но скорее по принципу «что не запрещено, разрешено», чем наоборот; если какой-то ход не известен как ошибочный, его можно сделать; и можно, быть может, даже потенциально ошибочный, хотя и осторожно.)

Философы-диалектики убеждены, что они своим диалектическим методом могут помогать текущей научной работе.
Они верят в его значение для науки, но реальное проявление этой веры ей не отвечает.
Мне представляется это недоразумением. Никогда никакая философия такой роли в истории мысли не играла и не играет. В методике научной работы никакой философ не может указывать путь учёному, особенно в наше время. Он не в состоянии точно охватить сложные проблемы, разрешение которых стоит сейчас перед натуралистом в его текущей работе. Методы научной работы в области экспериментальных наук и описательного естествознания и методы философской работы, хотя бы в области диалектического мышления, резко различны.
<...> Наши философы-диалектики на эту область научного знания не должны были бы посягать для своей же пользы. Ибо здесь их попытка заранее обречена на неудачу. Они здесь борются с наукой на её исконной почве.
<...>
В 1934 г. малообразованные философы, ставшие во главе планировки научной работы бывшего Геологического комитета, ошибочно пытались доказать путем диалектического материализма, что определение геологического возраста радиоактивным путем основано на ошибочных положениях — диалектически недоказанных. Они считали, что факты и эмпирические обобщения, на которые опирались радиологи, диалектически невозможны. <...> Мы смогли свободно развивать нашу работу в значительной мере благодаря тому, что философские руководители Геологического комитета оказались вскоре еретиками в официальном толковании диалектического материализма и были удалены из Комитета, но они всё же принесли вред — ослабили научную нашу работу на несколько лет. (Вернадский, «Научная мысль как планетное явление»)

О ком эта цитата? Можно и только лишь аналитическую философию сделать инструментом принуждения, запретив рассуждать на «непрояснённом» языке (всякую вещь можно приспособить для чего-нибудь нехорошего). Но скорее это о некоторых представителях второго типа философствования.
Этот второй тип составляют те, кто пытается одной только силой мысли проникнуть в запретные для иных познавательных способов сферы. Тут тоже ест внутреннее деление: «главные вопросы вселенной, жизни» и пр. — обычная тема для таких авторов, и именно их диктат, видимо, так досаждал Вернадскому. Дело, однако, в том, что кроме таких существуют ещё и (в расширительном смысле?) феноменологи, которые пытаются описывать явления не глобальные, но просто такие, для которых нет нормального языка. Это в первую очередь переживания субъекта, то, как нечто воспринимается. «Бытие и время», видимо, так странно выглядит, потому что описывает именно это. Вообще ведь наш язык предназначен для описания того, что может быть в поле опыта; недаром описания внутренних состояний часто этимологически метафоричны. Ясно, что если речь идёт о переживаниях, относимых к сфере внутреннего, то верификация тут невозможна. Я думаю, авторы, которые это делают, занимаются не совсем ерундой. С этой точки зрения Хайдеггер — хороший писатель, который по-своему углубился в то, во что условный Достоевский углубляется несколько иными средствами (и, наверное, с меньшим акцентом на том, что это именно его индивидуальные переживания); но, конечно, не учёный в терминологическом смысле этого слова. А вот Буридан или Рассел может быть назван и учёным; большой ошибки здесь не будет, хотя и надо учитывать специфику предмета.

Красота форм в природе
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Касевич пишет: «...существуют ли асимметричные системы фонем, где асимметричность доказана и не может быть устранена дополнительным анализом? Нетрудно ответить на данный вопрос: такие системы отнюдь не редкость. Так, не симметрично едва ли не большинство известных систем согласных, например, французские согласные, где губные и переднеязычные представлены шумными и сонантами, в то время как среднеязычные — только сонантами, а заднеязычные — только шумными». Но почему это асимметричность? Различие между средне- и заднеязычными само по себе фонетическое. Если они нигде в таблице согласных не противопоставлены, можно сказать, что фонологически (если в фонологии вообще допустимо говорить о «столбцах» и «строчках», но многие ведь говорят) они находятся в одном «столбце». Тогда система симметрична: в ней заполнены все релевантные строчки в столбцах «губные», «переднеязычные» и «[непередне]язычные» (не «не[переднеязычные]»!).
Соображения симметрии я пытался применять при работе над искусственными языками, и там тоже мне приходило в голову, что кое-какие столбцы/строчки можно и отождествить.

Finest selection
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin

But the spirit is weak
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Когда политический блогер (особенно, конечно, из противоположного лагеря) пишет язвительный и явно взвешенный, не в припадке ярости составленный текст, я говорю, что он не помнит о своей смертности. Даже не просто о способности ошибаться — этим никого уже не удивишь, как и забывчивостью относительно этого, — а о собственной способности испытывать страдания и наконец исчезнуть. Это немного похоже на полевого командира, наблюдающего за пыткой по своему приказу, чтобы несколько времени спустя, может быть, кричать под пыткой своего врага. Если меня убедят, что он и в момент своего торжества холодно осознавал такую свою будущность, я проникнусь к нему страхом и почтением: воистину великой души человек, почти идеал власти над своим духом. Но чаще, я думаю, это просто забывчивость и недостаток всё того же воображения — умения мысленно влезть в чужое тело и представить его образ мира и его переживания.

За таким драматическим началом последует продолжение более спокойное.
Школьный учитель, вышедший из университета, слишком рано и прочно взрослеет. В каком это смысле? — Если он не продолжает образования и не занимается наукой, если, наконец, он не учится систематически у какого-нибудь мастера педагогики, над ним не оказывается авторитета, чья власть происходила бы из интеллектуальной силы. Холодная война с бюрократами не в счёт, и вот человек остаётся в отношении своего ума целиком сам себе хозяин. Вдобавок его право властвовать (в том числе и по умственной части) закреплено законом и обычаем.
Между тем совершенно ясно, что почти наверняка не может не быть в его же городе (например, в его же университете) людей умнее его; я имею в виду и специальные знания (такие из них, которые обычно не востребованы в школе), и то качество ума, которое по-английски можно назвать brightness, а по-нашему — в основном жаргонными словами (как мой учитель математики сказал про одноклассника, понявшего суть задачи: прорубил).
В университете человек дольше соблюдает этикетное (но и содержательное) требование делать оговорки насчёт возможности ошибиться или чего-то не знать. Особенно это заметно у молодых преподавателей «новой формации», которые не стесняются всё время оговариваться насчёт того, что могли что-то упустить, говорят всякие «насколько я знаю» или «по крайней мере, я всегда думал». Но там это и легче, потому что кроме учеников есть учителя, коллеги, читаемые мировые знаменитости, наконец. Да, кстати, признать свою слабость в каких-то отношениях легче, когда у тебя есть серьёзные достижения в каких-то других отношениях; в среднем в университете с этим дела тоже лучше, чем в «индустрии».
Для гигиены ума и, что иногда оказывается неочевидным, поведения помнить о такой своей ограниченности и не бояться о ней заговаривать очень важно.

Этика с исключениями
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Некоторые справедливо сетуют на этическую беспринципность окружающих (или людей вообще). Действительно, по Канту и во времена Канта мало кто жил, а уж теперь, когда рекомендуется каждому быть самим собой...
Тем удивительнее, может быть, модель, которую я буду защищать. У неё какая-то конфуцианская основа, хотя не исключено, что Конфуций бы очень удивился, узнав о такой трактовке.

Когда кто-то применяет общее правило, полезное для большинства случаев, к случаю, когда его применение явно противоречит интуиции, и кто-то при этом страдает, мы говорим, что применивший правило бесчеловечен. Вообще вряд ли стоит так строго судить человека, который всего лишь поступает так, как диктуют соображения максимального блага и справедливости: я-де и поступил бы здесь по-другому (случай-то исключительный!), но ведь несправедливо поступать иногда так, а иногда эдак. Должны быть какие-то общие принципы, максимы, хотя не обязательно одна (и вообще Кант, сам не будучи фанатично предан идее стройности системы, поневоле оказался зачинателем безумного течения в немецкой мысли, которое стремилось вывести всё из одного принципа, как бы сомнительно это ни казалось с точки зрения логики).
Но каким образом поступать в исключительных случаях?
Допустим, что есть независимо друг от друга существующие два компонента: с одной стороны, максимы, с другой — принцип, который мы условно назовём «жэнь» (по названию конфуцианского принципа гуманности). Этот принцип — такой компонент этической системы, который позволяет вдруг увидеть человека (то есть поставить себя на его место) и, почувствовав то же, что чувствует он, приостановить в отношении его общее правило.

Заметим, что такое нельзя написать ни в одном кодексе; непредставим закон, гласящий: «применяй меня, пока не уткнёшься в ситуацию, где я абсурден». Тогда он абсурден уже сразу. Поэтому «жэнь» должен существовать отдельно, наряду с законом.
Таким образом, главная трудность — сохранить ощущение исключительного случая при каждом, даже малом, применении «жэнь». Каким образом можно использовать принцип куда больше одного раза и всё равно воспринимать его как исключительный — достойная задача для анализа, ненамного хуже категорического императива.

Новости науки
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Бессчётные годы протекли в Средиземье, прежде чем я сдал свой первый экзамен на филфаке.
Правда, психолингвистом меня всё равно никто в здравом уме не назовёт...

08.01.[whatever]
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Сегодня и вообще полагалось бы что-нибудь такое написать, хотя именно об этом, может быть, лучше бы в апреле... Впрочем, связка через персонажа сработает, я верю.

Когда регулярно выходили выпуски «Полного пока», я их как-то не мог заставить себя последовательно читать, хотя вроде бы даже перечитывал реплики. Сейчас мне там больше понятно — или легче понятно.
Я думаю, моими спутниками были двое: excitement и feeling of inferiority. Довольно дорогой ценой купленное (частичное) их устранение привело к тому, что теперь моё восприятие другое.
Но я ещё и поздно созреваю. Тогда то, чему посвящены комиксы, не было моей злобой дня. А уж в месте моей тогдашней учёбы я тем легче консервировался в недозрелом состоянии. Сейчас, допустим, вызрел — а прийти уже куда? Ну, ищешь, иногда находишь.

Сейчас нашёл один сравнительно поздний. Очень мило. Второй слайд в кои-то веки могу прочувствовать.
Ну и всякие радости страсти.

***

Отсюда, из зимы, это кажется уже другим временем, как девяностые, скажем, узнаваемые по меньшей цветности фотографиям, квадратным очкам и пр. Это выглядит уже предметом для археолога, для разысканий о том, как и что было, для реконструкции Zeitgeist и образа человека той эпохи. Но и верно: смотришь — а некоторые ссылки уже не работают, группа уже не поёт, все окончили филфак и куда-то делись (в том числе и из филологии).
А филфак существует, и недавно вновь открыли «стойло». А завтра у меня экзамен.

Into age
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Широко распространено (псевдо)детское наблюдение, согласно которому взрослым легко, потому что они могут не ложиться рано спать, читать что хотят, ругаться и пр. Обычно пуант этой шутки видят в том, что с взрослых и спрашивается больше, так что жить им, конечно, не легче.
Но тут ведь есть кое-что ещё. Больше прав взрослым даётся под залог некоторых знаний и умений и с какой-то целью, например чтобы у них было время выполнять обязанности или, в конце концов, чтобы они могли расслабиться между сеансами их выполнения (скажем, пропустив рюмочку).

Так же и в академической жизни. Студенту нельзя отзываться пренебрежительно о тех, о ком профессору можно, а иногда и нужно, чтобы быть честным и не вводить в заблуждение младших. Тому, кто что-то другое глубоко изучает, простится незнание материала, который его коллега требует от своих учеников знать. Но и тут всё даётся под залог знаний и опыта и для того, чтобы высвобождались ресурсы для какой-то серьёзной работы.
Взрослый не может просто порадоваться, что можно не чистить зубы и не учить геометрию: зубы чистить хотя и не заставляют, но нужно (кстати, как вам такая конъюнкция с общим членом?), а геометрию можно не учить не только потому, что не понадобится, но и потому, что к этому времени ты её начала должен уже знать. Спокойно отнестись к тому, что ты её не знаешь, порадоваться, что теперь на тебя нет Марь-Иванны, и расслабиться в идеальном случае нельзя. Так и научному работнику, несмотря на возраст и чины, не дано безусловного права чего-то не знать и всех ругать. Это право возникает или как крайнее средство (нет времени, будет — ознакомлюсь), или в связи с обязательством выносить трезвые и полезные другим суждения.

?

Log in