«Транзитивный возраст»: plusquamfuturum

Приключения Шерлока Хомского. Филолог: тень прошлого

Приветствую вас
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Приветствую вас, уважаемые читатели.Что касается моей политики в отношении ЖЖ-друзей, то:
  • чтобы я кого-то добавил, очень желательно, чтобы я знал, кто это такой; лучше даже, если мы хотя бы раз виделись;
  • сам я не всегда добавляю в ответ, а сообразуюсь с первым пунктом и кой-чем субъективным и никак однозначно не характеризующим моего потенциального ЖЖ-друга. Поэтому, пожалуйста, не обижайтесь, если не были добавлены в ответ.

Зачарованные
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Если преподаватель вызывает симпатию у студентов, у них не очень много средств, чтобы это показать прилично. Впрочем, у них в запасе выражения лиц, тон и характер замечаний, прилежание и готовность трудиться дополнительно, а также зачастую необязывающие вопросы вроде «где ещё об этом почитать?» или «а Вы на следующий год что-нибудь читаете?». (Хотя и тут риск; где бытовое лицемерие, где простая вежливость, а где, наконец, то искомое?)

А вот что делать противоположной стороне? Разве что с особенным азартом отдаться работе?
Конечно, особенно мягкое отношение на экзамене даже рассматриваться всерьёз не может. Скорее уж возможно обратное: дать задание посложнее и расспросить с пристрастием, чтобы докопаться всё-таки до драгоценных кристаллов, скрытых в рыхлой породе. Это может обернуться для одной стороны разочарованием, для другой же мукой и всё вместе составляется в сакральную жертву, которая выше разумения смертных.
Да и будет ли какое-либо усилие распознано как знак? Нет ведь даже средства удостовериться в этом.
У преподавателя нет языка, чтобы выразить свою привязанность.

Тройки и быстрая езда
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Существует больше одного способа быть «гуманным» в отношении сложности материала для студентов. («Гуманным» в кавычках, потому что настоящая гуманность в преподавании — совершенно особый вопрос, который я люблю, но здесь не обсуждаю. Наверняка об этом что-нибудь и сам цзы юэ.)
Во-первых, если есть подозрения в недостаточных способностях или подготовке студентов или если просто курс у этих студентов непрофильный, можно «снизить планку» прямо на самих занятиях и все занятия напролёт, как в детском саду, катать словесно-умственные мячики, так что смысл каждого занятия можно было бы изложить в двух—трёх фразах. Если по курсу предполагается отчётность, её тогда можно провести вполне на уровне занятий. Просто уровень такой.
А вот во-вторых — можно ведь и непрофильный курс читать всерьёз; можно и начинающим, и «для общего развития» показывать предмет так, как его следовало бы изучать. Это и тем полезно, что не расхолаживает ум преподавателя, и тем, что не роняет общего уровня университетских занятий; тем, что никто не получит совсем превратного о предмете представления, как будто бы вся столетняя история его была составлена из детей или дураков; а ещё тем, что если всё-таки кто-то (0,5 чел. на группу или поток) решит, что ему это нужно, то он получит основу на первых порах достаточную.

Вот я — за второй вариант. К тому же на медленных лекциях мне теперь просто скучно.
А если говорить о «гуманности», то спрашивать ведь можно не всё! Можно сделать очень низкий порог «зачёта» или «тройки»; можно и «пятёрки» порог сделать довольно низким. Или вообще не спрашивать, если есть уверенность, что кое-что студенты смогли запомнить и на занятиях. Но суть здесь в том, чтобы разорвать предрассудочную связь между уровнем «тройки» (или «пятёрки») и насыщенностью курса.

«КОАКС действовал коаксиально»
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Прислал мне notnef_566 ссылку на историю, входящую уже в моду: два приверженца свободомыслия написали статью в русле critical gender studies, всем своим видом угождающую взору левого (в западном смысле) феминиста, и успешно её опубликовали в журнале с открытым доступом. При этом в первом журнале им посоветовали другой, а ещё им прислали кое-какие замечания, которые они учли. Ну и опубликовали всё.
Вывод авторов: у open access есть серьёзные, хотя, возможно, и не фатальные, недостатки; вся отрасль gender studies поражена исследовательской нечестностью, раз уж публикуется то, что заведомо спланировано как чушь.

Ну, защищать отрасль у меня нет резона, да и тот факт, что незамеченными рецензентами остались ссылки на работы, которых не существовало (иначе как в недрах специального бредогенератора), кое о чём говорит. (Ещё странно, что журнал не проверяет не только то, работают ли авторы по указанному ими самими месту, но и существование этого места.)
Но вот сама «исследовательская процедура», использованная для вскрытия недостатков, оставляет вопросы. Поцитирую сам себя (из переписки).

Вообще тот факт, что я считаю свой текст чушью и даже специально его таковым делаю, ничего ещё не значит. Например, «если я не верю в генеративный синтаксис, но пишу тексты, приемлемые по его стандартам, то я кто? Если меня при этом читают как своего, я кто?» Да, в конце своей аналитической статьи авторы предполагают возражение такого типа, но для них это значит только то, что интерпретатор, узнав, что его обманули, берётся защитить безнадёжную гипотезу, как если бы (пример не их, конечно) Чудинов, «прочитав» письмена на Солнце и узнав, что именно ему дали прочитать, всё равно настаивал бы, что там что-то написано. Но это всё-таки слишком сильное утверждение: или не бывало, чтобы в текстах потом прочитывали больше, чем виделось автору? Тут, получается, оценивается намерение: писалась ли статья как осмысленная или нет; но такие соображения и сами заводят нас в область нефальсифицируемого, которой так сторонится как минимум один из авторов, написавший ещё руководство для пропаганды критического мышления и атеизма с прекрасной метафорой «столика для взрослых», за который пускают только тех, у кого есть аргументы.

Далее, пропагандистское, залихватское отношение к случившемуся (анилиновые лозунги вроде «Дураки! Шарлатаны! Можно пропихнуть что угодно!») скрывает нечто, пожалуй, более существенное, во всяком случае менее мирское. Увы (или наоборот, кстати), «академическая среда поделена на сообщества с плохо совместимыми правилами; что должен делать человек, воспитанный в одних правилах, при взаимодействии с другими?»
Пусть, например, мы спорим с X о летающих тарелках. (Вообще я в них скорее «верю» — ну, как в возможное, — но предположим, что я говорю против них.) X пытается мне объяснить, как они возможны. Так вот, «я даже потенциально могу принять не всякое решение этого вопроса». Например, если он станет объяснять мне, что на Марсе не те же физические законы, что на Земле, то я скажу, что он сумасшедший. Но что мне делать, если он будет настаивать? Как доказать ему, что такой способ аргументации невозможен? — Впрочем, тут можно ещё поспорить об определении понятия «физический закон». Но что если он начнёт в качестве довода цитировать Пушкина? Поставит туфлю на голову (нет, это не Хрущёв)?
Да и вот, скажем, «один из намеренно внесённых в статью недостатков: „nonsense (like arguing that hypermasculine men are both inside and outside of certain discourses at the same time)“». Расскажите диалектикам, что объективное противоречие — нонсенс. Я не говорю, что вот прямо я сам диалектик и понимаю такое, но сказать, что все журналы и книги про Гегеля, Маркса и, между прочим, Грэма Приста — афера и ахинея ipso facto, — это, пожалуй, чересчур, пусть даже Богосян и философ (в отличие от Сокала).
В общем, дело в том, широко или узко очерчивать границы сообщества. Должен ли «всякий образованный человек» считать философию постмодерна осмысленной? А бессмысленной? А если допустимы разные мнения, могут ли их носители называться всё-таки гражданами одной «республики учёных»? Общей с физиками или же нет?..

Вообще такие «аферы» отличаются от случая с «корчевателем»: «Только последний выявляет в чистом виде мусорный журнал. Истории Сокала и вот этих господ касаются содержания, и тут никаких „решающих доводов“ нет. Как человеку извне с ходу понять, что эти господа в gender studies разбираются, Сокал в философии разбирается, а Фоменко в лингвистике — нет?» Проблема ещё в том, что в истории с gender studies оказались смешаны и содержательные, и собственно «корчевательские» черты вроде подложных ссылок. Авторы это и сами понимают, но интерпретацию их «результата» это затрудняет.

Одна заветная
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Сегодняшний провокационный тезис — то, что наука является в каком-то смысле однократным свершением. Конечно, однократность не означает, что это в прямом смысле слова точка, вендлеровское achievement; но это и не та тривиальная однократность, в смысле которой однократно всё что угодно: от перерезания пуповины до истории человечества.
Тут же можно бить меня ответным вопросом: если однократно, то когда? Хотя бы скажи, когда началось или когда закончилось! — Ну, я охотно допускаю, что ещё не закончилось, хотя это неочевидно. И даже когда началось — не так уж и важно, хотя в ряде областей, по-моему, поздно; об этом ниже.

Разумеется, речь не идёт о конце открытий и даже о конце периода великих открытий; были уже такие пророки незадолго до Эйнштейна, да и в лингвистике были такие настроения перед Соссюром (который, кстати, за рамками «Мемуара», по-моему, открывателем назван быть не может, разве очень метафорически: открыл-де язык как таковой). Дело скорее в великой работе преодоления интеллектуального детства, необдуманного отношения к своим интеллектуальным и перцептивным средствам, неготовности к неожиданностям.
Героическое время науки, может быть, заканчивается не оттого, что больше не будет неожиданностей, а оттого, что больше не придётся поневоле привыкать к неожиданностям, потому что ведь мы уже к самому их наличию привыкли. Они не отхлещут нас больше по розовым щекам, по доверчиво выставленному носу.
То, что наука дала (или, как некоторым философам больше нравится думать, имела своим источником) не одну, а несколько сменявших друг друга картин мира, — не обязательно удар по моему тезису. Самая смена картин мира, тем более быстрая, — совсем не естественное состояние человеческого сообщества. То есть теперь, может быть, естественное, но вот именно теперь; это приобретение, которое невозможно «развидеть». (Другое дело, что это «теперь» у нас уже давно, и науку как явление придётся существенно удревнить.)

Кое-где, кажется, слишком удревнять науку не надо. Как я говорил уже, сознательно отнестись к средствам выражения — а это, несомненно, один из больших переворотов, один из шагов «инициации» человечества в зрелое состояние — удалось далеко не сразу. Неконкретная мысль о том, что язык подводит, поселялась в умах давно, а вот сделать об этом целую науку, которая ещё не маскировалась бы под науку о мышлении, удалось совсем недавно.

Когда-нибудь, может быть, мы станем умом очень гибкие и очень осторожные на слово. И много ещё пройдёт времени, прежде чем разберутся в макроструктуре Вселенной и научатся лечить насморк, но это уже будет не младенчество, а затянувшаяся юность.

***

Вообще говоря, почему та или иная научная макротеория (или парадигма) — классическая? Только ли потому, что в истории своей науки она первая из собственно научных? (Так в моей первой школе в кабинете физики висела хронологическая шкала, где было отмечено — кстати, не на временах Ньютона! — «первая законченная физическая теория (механика Ньютона)».)
Я думаю, хотя бы в части случаев это потому, что эта теория господствовала во времена, когда складывалось школьное образование в данной дисциплине. Школы появились раньше Эйнштейна и Бора, поэтому обыватели воспринимают Ньютона как образец классики и отсчитывают остальное «от него». (Хотя тут, конечно, проблема глубже и касается ещё соотношения разных теорий с наивной картиной мира.) А вот современная теория грамматики появилась позже школ, поэтому в школах преподают языки, скажем так, не на её основе. В ряде общественных наук отчётливо господствующей парадигмы нет, поэтому в школе их преподают либо неявно индоктринируя в пользу одной из парадигм, либо как бог на душу положит.

Машины и механизмы
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Задумал курс «Теоретические основы лингвопроектирования».
Темы «История лингвопроектирования» в курсе нет: на эту тему достаточно книг, и рассказать больше, чем там (и в Интернете, где нынешние проекты), невозможно. Здесь только теория языка и инженерные элементы, которые касаются сопоставления языков и существенных компонентов любого языка, средств сравнения языков и успешного проектирования, — то, что нужно знать проектировщику. (Да, это при том, что ни одного законченного проекта за мной не числится.)
Многие формулировки в плане выглядят странно. Часть этих странностей предполагается устранить, но некоторые пусть остаются. Неявным образом курс ориентируется не на «художественные», а скорее на так называемые «логические» языки. С другой стороны, красиво смешать медий с изафетом и гортанной смычкой лингвист-проектировщик сможет и без знания особой теории.

План

Интериоризация
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Услышал я, как по радио читаемые под музыку стихи Ахматовой без всякого перерыва сменила реклама (точнее, заставка «Реклама», а уже потом собственно реклама), и вот что подумал. (Вы меня не сочтите морализатором, который возмущён смешением Ахматовой и рекламы: кто я, чтобы защищать то, чего не знаю? — а просто примите, что есть общественный консенсус за то, чтобы считать Ахматову чем-то высоким.)

Ну да, так у нас теперь устроено, что всё перемешано, в одном эфире, на одном столбе или интернет-странице высокое и низкое, моральный эталон и эксцесс, текущие нужды и взгляд в вечность. Вообще-то я не знаю, как было в другие эпохи и в разных культурах, но было, по крайней мере, обязательное для данной культуры в данную эпоху соблюдение сакрального статуса некоторых вещей и событий. А в наших обществах это не очень возможно: сакральное для одной группы в отсутствие группы, доминирующей количественно, часто будет оказываться вполне мирским для большинства. А если и не для большинства, всегда найдётся представитель идейного меньшинства, которому недостанет такта или будет выгодно профанировать (ср. продукты в магазинах с георгиевской лентой — и это в условиях, когда принято считать её «священной» для большинства).
Так или иначе, сейчас конвенции насчёт взаиморасположения, аранжировки, чередования высокого и сниженного размыты, не строго императивны или просто различны внутри одного и того же сообщества (что фактически означает и размытость, и нестрогую императивность). Но это не обязательно примета калиюжности, конца человеческого или чего-то в этом роде. Я, может быть, и соглашусь с тем, что коллективно признаваемое двучастное деление мира — черта, так сказать, примитивно-человеческого уровня по сравнению с самым даже развитым дочеловеческим (заимствую, как понял, мысль Секацкого). Но в том и дело, что примитивно-человеческого. Не те ли времена наступают, когда делить будет каждый сам и во всякий момент, не находя эту работу уже сделанной, а если и находя, то не считая сделанную другим работу достаточной для себя?

Слепое движение делало из обезьяны человека, и довольно-таки слепое движение делало этому человеку мораль. Может быть, падение внешних инстанций поспособствует — не скажу «освобождению», а лучше — пробуждению человека.

поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Вы знаете, где ещё в России — то есть не вообще в России, а в нашем открытом модернизационным ветрам уголке её — с вами ещё будут говорить по-человечески? На почте.
Видите ли, люди, работающие там, по возрасту и полу похожи на стереотипных учительниц, но, в отличие от школы, почта не даёт ощущения власти и не причисляет тебя автоматически к интеллигенции. И в остальном работа там тоже не сахар. А сотрудницы — сдержанные, неказённо вежливые, готовые помогать, даже не спешащие прервать с тобой разговор, чтобы передохнуть или уже принимать следующего.

Что такое казённая вежливость — это каждый может испытать, например, в банке, хотя там она может искупаться действительным удобством и миловидностью сотрудников. Что такое отсутствие вежливости вообще — ну, товарищи, вас ли мне учить. А ещё есть такой зверь, как вежливость вроде бы не казённая (никто за несоблюдение её, по крайней мере, не казнит), но какая-то чужая, агрессивный пришлый росток — уже понемногу осознаваемые критиками формулы вроде хорошего дня и формулы давно осознанные, вроде обращения по полному имени без отчества (кстати, как вам на билборде Дмитрий Лихачёв или в новостях Пётр Чайковский?).
Так вот, ничего этого там нет. Там действительно живёт «дух старой школы» — то, что есть ещё автономно нашего, что можно ещё назвать «укладом» и что при этом не искарёжено вконец ни естественным размыванием под натиском более энергичной культуры, ни направленными действиями коммерческих законодателей мод, ни даже естественной сменой поколений.

И что же, что некоторые отделения (кроме внедрённых туда бойкой рукой управленца стоек одноимённого банка) выглядят в точности так, как двадцать лет назад, в моём детстве, обновляя дорогие воспоминания о постсоветской жизни? И что с того, что не достать нужного размера конвертов (кому-то посоветовали купить за углом в магазине, я услышал и недорого купил), а марки бывают в дефиците, так что большую пачку писем не везде и отправишь? Это чудит государство; с него и спрос. (В Хэйане тоже красиво сочиняли, а народное хозяйство, заведённое по китайскому сценарию, развалили.) Но там не разложился ещё способ жизни народа. (Кстати, похожее я писал и про поликлинику.)

На почте, кстати, я встретил самый дешёвый кофейный автомат из тех, что знаю; он более чем вдвое дешевле университетских, что в обе стороны даже немного абсурдно. А вот ассортимент печатной продукции, там продаваемой, весёленькую даёт картину предпочтений наших соотечественников; другое дело, что искажённую, многие ведь и не покупают газет на почте; это тема для отдельного обсуждения.

О бессущностности всех
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Политик, если только он не законченный циник и не продажный наёмник, — это мастер желания.
Если ты хочешь бороться, то прежде всякой борьбы ты должен чего-то хотеть; это станет целью борьбы. Более того, естественно, чтобы о тебе заговорили как о борце, нужно что-то преодолеть; так вот, на пути преодоления нужно ещё не перестать хотеть того, чего хотел вначале, то есть не счесть, что оно не стоит таких усилий и таких жертв (потерянного времени, распухшего глаза или, например, гражданской войны).
Но есть и второй способ перестать хотеть: допустим, ты боролся, из-за этого много трудился, думал, претерпевал лишения, в переносном или даже прямом смысле терял друзей. И вот ты однажды утром просыпаешься — хотя бы вот накануне всеобщих выборов, где тебя вполне могут выбрать, или глубоко спланированного государственного переворота, или накануне той речи, которая, конечно, обречена войти в историю и в которой ты расскажешь, what sort of dream you have, — и вдруг понимаешь, что тебе открылась непреходящая благодать, в которой лежит весь мир до последнего Гитлера в нём, и что ещё вчера ты не сомневался в осмысленности борьбы и стремления или, самое большее, таки сомневался в ней (в смысле «не выйдет» или же в смысле «всё равно все там будем»), а сегодня вдруг понял, что это вообще не важно.

Что тогда делать: звать однопартийца-жреца, который быстренько приведёт тебя в порядок, напомнив про страдания угнетённых масс и про то, что другие всё равно ещё хуже, или срочно всё отменять и погрузиться в себя? Первое, если оно сработает, просто показывает, что твоё перерождение неглубоко или, к счастью для твоей политической карьеры, не меняет твоих основных целей; противиться второму — значит окончательно потерять честность в делах и фактически означает, что ты так ничего и не понял.

Aufbau der Kunstsprache
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Проф. Серио рассказывал нам про письмо Декарта Мерсенну (1629), где речь о возможности искусственного языка, основанного на простейших (атомарных, элементарных) идеях. Декарт, в отличие от некоторых других, хорошо понимал, что как минимум в его время списка этих идей нет, а потому нечего и пытаться делать такой язык. Он, правда, был умеренно оптимистичен насчёт возможности создать такой список в будущем.

Это натолкнуло меня на следующие мысли. Сейчас о простейших идеях для естественного языка говорить смешно. Кроме того, всякий список примитивов рискует быть основан на слишком бедной (и неисправимой в силу герметичности), а то и просто неверной рубрикации действительности. Тут menelik3 что-то смешное про такие проекты рассказывает.
Что делать? Когда нет примитивов, надо, следуя практике философов-идеалистов, в качестве исходных объектов брать сразу сложные и непрозрачные по внутренней структуре; нужно определить на них, впрочем, ясные операции, которые, как по мановению умклайдета, будут из неясных объектов делать тоже неясные, но нужные нам.

Во-первых (и это пришло мне в голову там, почти сразу), можно начать с понятий, примерно соответствующих natural kinds, не занимаясь их определением. Их можно взять сколько нужно, всегда можно добавить новый, когда на планете Нибиру мы найдём мохнатых тушканчиков-мухоморов. Чтобы получить понятия более широкие, нужно определить рекурсивно применимую операцию взятия минимального естественного понятия, включающего два, называемые выражениями — аргументами этой операции; не для всех таких минимальных есть имена в русском языке: скажем, MINNAT(кошка, собака) — это хищное млекопитающее, а вот что такое MINNAT(учитель химии, виноградная косточка)? Совсем не факт, что это последнее — прямо сразу какое-нибудь живое; интересно, что эта операция настолько независима от инвентаря понятий, что исследование того, какие результаты она даёт для конкретных случаев, — отдельная задача. Потом я додумал уже очевидное: пересечение, объединение (экстенсиональные; MINNAT — это интенсиональное пересечение, то есть пересечение множеств признаков, но штука как раз в том, что для её применения не требуется знать, что там за признаки и есть ли вообще фиксированный их инвентарь).
Во-вторых, можно, имея инвентарь имён собственных (тоже открытый, конечно; тут, надеюсь, безумцев нет) и указательных слов, определить операцию взятия ближайшего или наиболее очевидногоc (для контекста употребления c) естественного класса NATCL(x), в который попадает данный индивид. Эта операция, впрочем, может давать неоднозначный результат, то есть не быть функцией.

ЖивойЖурнал запись
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Когда речь идёт о нарушении грамматической нормы, часто суть дела состоит в том, что говорящие используют форму или конструкцию, которую нормативная инстанция не санкционирует, но которая обладает понятным им и вполне определённым значением. Как ни ужасно, если ихний сын, приедущий сюда на следующих каникулах, по нам скучает и всё время зво́нит, всё понятно, главные и зависимые определённы, форма каждого слова ясна. Хотя бы для кого-то это может быть нормальным русским предложением (хотя причастные обороты для таких носителей — развлечение не на каждый день).
Но вот ехал я сегодня в метро и, как бывает, читал чужую газету. А там заголовок рубрики: ФУТБОЛ. РОСГОССТРАХ ЧЕМПИОНАТ РОССИИ (дал бы строчными, но не знаю, начинать ли чемпионат с заглавной в их интерпретации). Ну так вот это уже не просто нарушение нормы; это пословный перевод какой-то. Авангардное письмо, деконструкция синтаксиса. Пришёл — и как росгосстрах весь этот чемпионат!
Такие штуки ведь делают сознательно, они исходят от профессиональных «называльщиков». Практически невозможно представить себе купающегося в своей наивности носителя, который породит такое чудовище. В жизни скорее скажут — и говорят, я проверил, хотя и не про чемпионат — про что-нибудь росгосстрашное. Это такой кунштюк образованности, англомания XXI века, пришедшая на смену особому покрою собачек и устроению клобов.

Дерзайте ныне ободренны
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Вы были в Фундаментальной библиотеке МГУ? Я — дважды. В первый раз — в 2007 году, когда она стояла ещё одиноко и в ней проходило закрытие олимпиады, в остальном проходившей скорее в Подмосковье.
А вот во второй раз у меня были более «библиотечные» дела. Охранник, охраняющий вход без турникетов и рамок, отправляет в гардероб, где нужно оставлять не только крупногабаритную поклажу (что для немосквича актуально), но и рюкзак. Оттуда идёшь к стойке, где говоришь по существу, но там тебе дают листок, который у тебя затем смотрит ещё один охранник. Всё это ещё до входа в нужный отдел, который в моём случае находился на восьмом этаже (и куда, впрочем, пускали уже без обиняков). Там всё очень душевно, на стойке вазочка с конфетами, но уровень компьютеризации процесса невысокий (около нуля). Лифт, то есть целая связка лифтов, кстати, прекрасно связывает восьмой этаж со вторым, но на первом высаживает в таком месте, из которого не выбраться, поэтому нужно ездить на второй и идти чуть-чуть по лестнице.
И висит металлическая доска с цитатой из старого устава библиотеки: дескать, не только профессора, но и публика сможет всем этим пользоваться.

Как тут не вспомнить библиотеку Горького в нашем университете, где, оставив вещи в ячейке (вот зачем?), нельзя взять с собой ключик от ячейки, а надо обменять его на номерок.

До лампочки
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
!P1010937
Сегодня этой картинке 10 лет; кажется, нынешнему времени она даже более подходит, чем тогдашнему.
Автор — alphyna, по-видимому (подборка точно её).

От ѧ до ѫ
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Если вы, может быть, ждёте (прекрасный main clause effect, да?), что я что-то напишу о делах десятилетней давности, — или только я этого от себя жду? — то дело не в том, что я забыл, хотя, пожалуй, за последние два года почти всё, что оставалось, выхолостилось, частью перейдя на страницы этого ЖЖ и в маленький ещё остающийся список неописанных событий. (Если смотреть внешне, я был свидетелем тогдашней культуры, хотя не уподобил бы своё ею владение компетенции носителя языка, и донёс эту культуру до формального воссоединения с филологическим сообществом; но всё это больше напоминает возвращение на историческую родину потомка эмигрантов.) Я помню, хотя, может быть, не только без былой живости, но и без былой преданности.
Царящая за окном зима взамен той весны словно воплощает и мою зиму, за которой, как я всё-таки иногда надеюсь, будет, пусть поздняя, весна.

Leftover
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Тот, кто отрекается
от мечты своей,
вынужден повсюду
следовать за ней:

безводные пустыни,
дикие края —
большое испытание
для таких, как я!

Туда и обратно
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Прошло девять лет с 13 апреля 2008 года, с фразы «я буду на филфаке» до того дня, когда я в 25-й аудитории, увешанной портретами профессоров, небрежно в углу доски нарисовал для «подопытных» студентов треугольник гласных — конечно, с /ы/.

Я — Земля
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
В детстве для меня 12 апреля было праздником, к которому можно было готовиться: как-то я делал в школу стенгазету (как вы думаете, жанр ещё живой? Я и в лицее пытался «издавать» листок под названием «Брюква», чуть менее, чем полностью, толкинистский, и однажды получил милейшую пародию); около дня космонавтики бывают показательные старты ракет, в которых я участвовал подростком. Думаю, поначалу не обходилось без домашнего влияния, в свою очередь связанного с моим ранним увлечением астрономией (хотя ведь это разные вещи!). Впрочем, когда ещё дошкольником я узнал выражение «День космонавтики», я, понимая начало второго слова, всё-таки не мог полноценно проанализировать конец. Больше всего походило на то, что там какие-то космонавтики, но это было вроде нелепо, да и что-то со структурой словосочетания... Может быть, то, что мы бы теперь назвали кавычками? В общем, некоторое время я относился к этому выражению как к идиоме.

Сегодня меня не тянет на пафос, в чём я вижу контраст со своими ранними годами. «Я водитель НЛО», «Laika, Laika, rocket dog», какой-то эмбиент. Нормальное русское название, чтобы было искренно, для текста не придумывается. Слабо я в этом году чувствую свою причастность... (Поэтому с музыкой к этому тексту — как сказано выше.) Разве что подумается: вот бы и на своём поприще иметь тот же порыв, что они тогда имели на своём.

Сегодня мало кто болен космосом, и уж во всяком случае не вся в целом страна. Можно объяснять это так, что нет явных первоочередных и при этом разрешимых задач хозяйства и даже, может быть, науки, для которых это было бы нужно... Но нет и необходимого для охотника ощущения близкой добычи, понимания, что увидеть (и, может быть, даже сделать) это смогу именно я, а не кто-то когда-то. Гагарин теперь — это какая-то традиционная ценность, а космос расплылся по широкому полю от западных космических фотографий и Маска до ты просто космос (— и тоже на фоне звёздного скопления в чёрном небе!). Это немощь. Из неё выход — либо в бизнес, который справится и без всенародного подъёма, либо куда-то в альтернативную дверь. Иногда считают, что технологии индустриального века (постиндустриальные хищны, но иначе) и, в частности, космос — это молох, берущий часть жизненных соков и ещё опустошающий душу, что была бы готова иначе к невещному поиску. «В космос летал, боженьку не видел». Паки (не pace) Витгенштейн, хотя и не о технике: «то, что я считаю одним из самых низменных желаний современных людей, — противоестественное любопытство в отношении последних научных открытий» (перевёл в номинатив, над английским это не большое насилие). Открывает ли нам опустошение космоса от неясных контуров наших стремлений какую-то новую, более гуманную или не более гуманную, но более глубокую дорогу?
Что до гуманности, мы ведь не больны и Булычёвым — космосом, замешанным на лучшем (для человека) мире, устроенном самими людьми. Тут тоже нет у нас ощущения близости свершения. Что бы ни говорили недовольные нынешней жизнью, всерьёз надеются увидеть огромный шаг прогресса (без отъезда за границу), а не просто подтягивание к положению западных стран, слишком немногие.

Anglification
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
— Я что-то не очень понимаю, что здесь написано. Ведь телеграмма была такая:
«ВСТРЕЧАЙТЕ МЕНЯ. Я УЖЕ ВЫЛЕТЕЛ. КЛОУН САНЯ ИЗ ТАЙГИ И ЕГО ВЕРНЫЙ ПОЛКАН».
И никаких там мух не было.
— И здесь мух нет. Это пчела. Она жужжит. Значит, надо читать: Ж-Ж-Ж-Ж. А это — дитя. Вместе получается Ж-Ж-Ж-ДИТЯ. Дальше нарисован я.
— А что ты делаешь?
— Я УЖА ЛЕЧУ.
— При чём тут уж? — спросила Ирина Вадимовна.
— А при том, что получается: Ж-Ж-Ж-ДИТЯ, Я УЖА ЛЕЧУ. То есть в переводе с картиночного: Я УЖЕ ЛЕЧУ В САМОЛЕТЕ. Уже вылетел.

<...>
— Такую телеграмму надо присылать вместе с тем, кто её отправлял.
Успенский. Школа клоунов

Не знаю, будет ли мировой язык, но в правописании языков беспорядка будет становиться больше. В особенности это, конечно, касается письменностей на основе латиницы, но другие алфавиты тоже под угрозой.
В самом деле: возникла нужда по-английски говорить о венграх и поляках — нужно стало объяснять, как читаются эти фамилии. Английскому, впрочем, не привыкать; но и немецкий пишет Laptop, а не *Läptop, хотя читает на английский лад. Имена международных знаменитостей по-польски передаются буквально (хотя бы и с немыми e), а не транскрипцией; мне говорили, что литовский де-факто перешёл на эту систему совсем недавно. А что эта проблема существует для кириллицы — бульон не даст соврать.

Что же из этого будет? Обмен лексикой будет, конечно, продолжаться. В языках даже с весьма регулярной, мало отличимой от графики орфографией будет расти объём слов, про которые надо будет отдельно сообщать, как их читать. Получается, вместо унификации (внутри языка) будет нарастать иррегулярность, «идеографичность».

Look up to / look down on
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
В появившемся репортаже о жизни преподавателя из первых уст я увидел повод написать-таки (вдобавок к непосредственной реакции в «Фейсбуке») то, что запланировал больше недели назад.

У меня стала развиваться своеобразная паранойя: хочется не уступать своим ученикам в знании других предметов — не тех, которые мне случается преподавать. Уметь всё, что могут они, и ещё больше (и части этого большего как раз учить). Меня, оказывается, может смутить даже то, что моя бывшая ученица, которую я судил только (по внешности и) по делам её на моих парах, отлично рисует и известна этим. Чего-то я, выходит, недооценил, — хотя ясно ведь, что не это я должен был оценивать. Но — репутация человека в глазах другого человека должна ведь из всего складываться, а преподаватель, если только не случайность и не займётся собственными разысканиями, знать будет только академический кусочек, то, что относится в жизни и делах его ученика к одному предмету (и, может быть, к предметам, которые ведут коллеги, что обсуждается в преподавательской за чаем).

Вообще меня давно это привлекало: рассказываешь, положим, о чём-то конкретном и довольно формальном (вводишь ли структуралистскую терминологию школьникам, определяешь ли семантику кванторов для студентов) — и вдруг пример из астрономии, биологии... Эк сразу зауважают! Да и развитие: слушатели узнают что-то новое. Да и идеал универсальной образованности по мере скромных сил транслируешь.

А теперь я в напряжении: я, конечно, старшой, но они-то и по-французски говорят, и программировать умеют, а я нет. Какова же природа этого парциального кредита доверия, выдаваемого учителю (по общепринятым, впрочем, правилам университетского общежительства) только на какие-то сферы, без полного подчинения себя его авторитету? Я ведь не авторитет им в графике, французском или ОБЖ. — Но могут сказать: авторитет зато в жизни; человек, который старше тебя (ненамного) и который что-то может хотя бы в одной сфере, а ещё по-человечески к тебе относится, вроде бы может претендовать на роль авторитета вообще — того, к которому и просто так можно бы обратиться.
Но если не так, если это тешащая гордыню иллюзия (а о другой опасности — профессиональном опустошении, исключении себя самого из настоящей умственной борьбы — я знаю; стараюсь хотя бы участвовать в конференциях, плюс вот ещё учёба, так что надеюсь этой опасности избежать), то можно ли учить на равных — не с демократической повадкой, а и в глубине? Можно ли, наконец, учить снизу вверх, то есть учить того, кого считаешь уже или в будущем тебя превосходящим, но всё-таки надеяться или рассчитывать, что твоего-то маленького знания ему пока не хватает, что его-то ты ему и дашь и тем будешь полезен, и тем заслужишь в его глазах собственное, не заёмное от отношения к институтам уважение?

О прекрасном
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Вообще говоря, не должно вызывать трудностей определение того, что такое телесная красота. Натурально, обычные возражения тут — тривиальность или ценные, но иррелевантные наблюдения; к первым относится «для каждого своё», ко вторым — например, «мы реагируем так на те или иные черты вследствие эволюционного приспособления / в результате побочного действия какого-то иного приспособления / ...». А так-то — на практике — каждый отличит, хотя в общем виде, пожалуй, и не сформулирует. И не надо нам это сейчас.
Меня интересует теперь другое. Хотя, когда говорят, что некрасивых не бывает, всё-таки врут (потому что установить отношение частичного порядка на данном множестве бывает вполне можно), ясно и то, что красота не инвариантна относительно всяких преобразований, причём далеко не только необратимых и внушающих ужас. Отличная девушка, когда её побрить наголо, на некоторое время теряет красоту; иная же, которая дурна с волосами, может при этом красоту обрести. Я несколько по-разному выгляжу с короткими (условно; мои короткие — ваши средние) и с длинными волосами и неплохо эти различия чувствую; не знаю, как это выглядит вчуже. Я уже не говорю об одежде (историю про какой-то ненавистный мне... многие, надеюсь, помнят).
Но тогда — какие гарантии должен я себе дать, когда говорю, что кто-то мне нравится (не в смысле красоты своей души)? Или когда вступаю в брак? А если я вступлю, а он(а) назавтра выкрасит волосы в лиловый и проткнёт себе серьгами язык в двух местах? Или, напротив, снимет все побрякушки и оденется как пионер — ребятам пример? В каком смысле я имею право на охлаждение чувств в этом случае? А если мне до этого казалось, что любовь моя вечна и что врата ада не одолеют её? (Можно мне рассказать опять-таки про красоту души, но всех сомнений это не развеет.)

Естественная стратегия интерпретации того, что я написал, — считать это разговором о чувствах. Я бы так просто не хотел. Это разговор об отношении чувств, ума и воли в смысле способности принимать решения и принимать за них ответственность; это разговор и об «отличии человека от животных»: может быть, прекрасный в глазах самки павлин потерял бы привлекательность, если бы вот то перо стояло криво; но курице этого не понять, да с неё нельзя и спрашивать. Но я ведь не курица. Курице и понимание времени недоступно, а я знаю, что будущее есть, что мы в нём будем другие внутренне и наружно и что за него поручится только безумный.

?

Log in