«Транзитивный возраст»: plusquamfuturum

Приключения Шерлока Хомского. Филолог: тень прошлого

Приветствую вас
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Приветствую вас, уважаемые читатели.Что касается моей политики в отношении ЖЖ-друзей, то:
  • чтобы я кого-то добавил, очень желательно, чтобы я знал, кто это такой; лучше даже, если мы хотя бы раз виделись;
  • сам я не всегда добавляю в ответ, а сообразуюсь с первым пунктом и кой-чем субъективным и никак однозначно не характеризующим моего потенциального ЖЖ-друга. Поэтому, пожалуйста, не обижайтесь, если не были добавлены в ответ.

О прекрасном
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Вообще говоря, не должно вызывать трудностей определение того, что такое телесная красота. Натурально, обычные возражения тут — тривиальность или ценные, но иррелевантные наблюдения; к первым относится «для каждого своё», ко вторым — например, «мы реагируем так на те или иные черты вследствие эволюционного приспособления / в результате побочного действия какого-то иного приспособления / ...». А так-то — на практике — каждый отличит, хотя в общем виде, пожалуй, и не сформулирует. И не надо нам это сейчас.
Меня интересует теперь другое. Хотя, когда говорят, что некрасивых не бывает, всё-таки врут (потому что установить отношение частичного порядка на данном множестве бывает вполне можно), ясно и то, что красота не инвариантна относительно всяких преобразований, причём далеко не только необратимых и внушающих ужас. Отличная девушка, когда её побрить наголо, на некоторое время теряет красоту; иная же, которая дурна с волосами, может при этом красоту обрести. Я несколько по-разному выгляжу с короткими (условно; мои короткие — ваши средние) и с длинными волосами и неплохо эти различия чувствую; не знаю, как это выглядит вчуже. Я уже не говорю об одежде (историю про какой-то ненавистный мне... многие, надеюсь, помнят).
Но тогда — какие гарантии должен я себе дать, когда говорю, что кто-то мне нравится (не в смысле красоты своей души)? Или когда вступаю в брак? А если я вступлю, а он(а) назавтра выкрасит волосы в лиловый и проткнёт себе серьгами язык в двух местах? Или, напротив, снимет все побрякушки и оденется как пионер — ребятам пример? В каком смысле я имею право на охлаждение чувств в этом случае? А если мне до этого казалось, что любовь моя вечна и что врата ада не одолеют её? (Можно мне рассказать опять-таки про красоту души, но всех сомнений это не развеет.)

Естественная стратегия интерпретации того, что я написал, — считать это разговором о чувствах. Я бы так просто не хотел. Это разговор об отношении чувств, ума и воли в смысле способности принимать решения и принимать за них ответственность; это разговор и об «отличии человека от животных»: может быть, прекрасный в глазах самки павлин потерял бы привлекательность, если бы вот то перо стояло криво; но курице этого не понять, да с неё нельзя и спрашивать. Но я ведь не курица. Курице и понимание времени недоступно, а я знаю, что будущее есть, что мы в нём будем другие внутренне и наружно и что за него поручится только безумный.

Unspecified
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Десять лет отъезду туда, где по колено травы и по пояс любви.
Десять лет, saliy_vladr.
Теперь разница лет между мною и теми, кто сидит и слушает меня, (подчас намного) больше, чем была тогда между мною и теми, кого я слушал; и это при том, что моя аудитория обычно не школьники.
Съесть, что ли, пирожок, уменьшиться и пойти в ученики к своим нынешним ученикам, к знакомым второ- и третьекурсницам? У них теперь мандат Неба.

Кстати, как я некоторое время назад сформулировал, я в свои двадцать пять лет не чувствую себя даже приблизительно настолько же уверенно, как чувствовали, кажется, мои наставники в свои восемнадцать. Сейчас это, может быть, нуждалось бы уже в уточнении; то ли я до сих пор не прочувствовал, насколько крепко они тогда свой предмет знали, то ли сила молодости позволяла им ничтоже сумняшеся читать по своим ученическим конспектам без всякого комплекса неполноценности.

...А послушал сейчас впервые песню в оригинале — ну, теперь уж духа в любом случае не захватывает, но Олина трактовка привычней.

Тени, тени, всюду тени
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Далее следуют рассуждения спокойные, но мрачные, так что заключаю на всякий случай в скобки.

Итак...Collapse )

В пещеры и норы
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Читаю вот. Смотрю на картинку в начале статьи по первой ссылке. Читаю по второй: «Современная позиция БП [большевистской платформы] заключается в том, что СССР продолжает существовать де-юре, в силу многочисленных нарушений, допущенных при его распаде. Также продолжает действовать советская Конституция от 1977 года». Как близко альтернативная история, как много всё-таки в нашем обществе пустот, щелей, завешенных паутиной ходов, куда может бежать человек и где может жить паранормальной (попробуйте воспринять это слово буквально и по частям) интеллектуальной жизнью. Вот, можно считать, что на самом деле СССР есть, просто как бы не проявляет себя; как сладко считать, что есть где-то марксизм-ленинизм, который защита слабым, прогресс и справедливость, «Братская ГЭС» и «Гостья из будущего». (Отступление: мне кажется, робот Вернер и картонный транспортатор, как они показаны в этом фильме, — неоправданная насмешка; у Булычёва будущее действительно прекрасно, а здесь есть все поводы усомниться, подумать, а не сказочку ли мне рассказывают. И странно: неужели такое задание дали себе авторы фильма — деконструировать мечту?) И совершенно так же: меблировка комнаты, вид из окна, память последних десятилетий так легко позволяют соскочить в мысль о том, что есть мировой заговор против всего русского, или увидеть за серостью дней единственное достойное дело — поиск летающих тарелок... ну, или сорвать покрывало и понять, что ни к чему всё мирское и нужно искать среди мощей и икон святости; и это легко понять в силу эфемерности здешней реальности.

И так хочется туда, к ним, ведь мир с магией всегда интересней. Но — нет via regia в конструировании реальности. Что-то будто сдерживает — и вот ты опять исповедуешь респектабельные взгляды и занимаешься делами, которые вроде бы требуют остроты и незамутнённости ума.
А я бы за тарелками приударил...

Своевременно
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Воспоминания Лихачёва наконец стали для меня оживать. Появился Стеблин-Каменский. (И ещё про него сказано, что он не окончил университета и сдавал курсы экстерном.) Область от меня далёкая, но я уже второй семестр учусь у ученика Стеблина проф. Клейнера, и вопрос склонения этой двойной фамилии активно обсуждается. А одного носителя той же фамилии я даже знаю лично.
Фигурирует Шахнович. Марианна Михайловна Шахнович вела у нас курс, когда я был среди философов.
Ну, если бы я девять лет назад взялся толком за эту книгу, на эти имена я бы никак не откликнулся.

А ведь я помню, squall776, историю про великого олимпиадника, который ночью сидел с книгой Лихачёва на подоконнике и которому уборщица сказала, что это безнравственно.

Собственная гордость
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Смотрю, как некогда, советский фильм об учёных (видимо, второго ряда по нынешнему консенсусу) и опять думаю, что это (фильм 1975 года, но брать надо, ясно, шире) последний период, когда у нас была своя культура, было что предложить в качестве культурного экспорта. Мы и предлагали, а часто навязывали, скажем, соцлагерю; но всё-таки было что навязывать. И мы проиграли на мировой культурной арене, потому что давали более «холодные» медиа, ну и ещё почему-нибудь, наверное; это вообще автокаталитическая реакция: рок-н-ролл на английском лучше идёт под гамбургер и ассоциируется с более приятным общественным строем, тем, что называют «Хаксли вместо Оруэлла» (я бы написал «Гексли вместо Орвелла», это в таком тексте было бы аутентичнее), — а с рок-н-роллом рука об руку идёт «Linguistic Inquiry».
И всё-таки было сочетание серьёзных ценностей, своего рода (читайте не как идиому) юмора и прекрасного, даже когда бытовой, языка — пусть хотя бы в передаваемых с экрана эталонах.
Плунгян говорит, нас мало будет, то есть почти нет надежды, но я хотел бы увидеть, как рядом с красиво изданными монографиями на английском встают и наши не хуже, с внушающей доверие печатью и с крепко стоящей на почве родного языка терминологией. И чтобы жанры популярной музыки тоже какие-то свои были, но чтобы не надо было их насильно впихивать по закону о распределении эфирного времени. (Взглянул я тут на «Russian Linguistics» — прямо взыграло ретивое, такой прямо русский «Шпрингер» со всем тем же самым, только кириллицей; но его ведь совсем не у нас издают.) Но конь глобального сообщества вряд ли вынесет двоих.

«Подъём сознания»
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Думая о скоротечности жизни, я наталкиваюсь на своеобразную трактовку соотношения «материи» и «духа», которую ещё предстоит примирить с моим любимым монизмом, так что есть опасность, что она ещё рассосётся, редуцируется, переоденется в одежды строгого описания.
С начала мира нет никакого духовного. Вопрос о том, заслуживает ли такого названия что-либо порождённое нашими биологическими предками, открыт и даже может тут не решаться. Возможно, оно там потихоньку накапливается, ну, хотя бы как совокупность актов перцепции, феноменов желания, удовольствия и страдания (тут слово феномен — не пустая заглушка N0 для солидности, а указание на то, что имеется в виду именно феноменальная сторона этих явлений). Но это накопление подобно динамике населения Земли до самых недавних веков: едва различимый по сравнению с нынешним рост, самое начало экспоненциального графика. С появлением человека этого становится особенно много.

Индивиду предстоит кануть слишком рано, а жить слишком животным и слишком похожим на другие телом для того, чтобы он сам по себе имел какую-то высшую ценность. Это не означает, что его можно приносить в жертву: кому, в конце концов? Если другому человеку, то это, ясно, необоснованно, ибо тот не лучше. Если идее, то и это не имеет ясного основания: идея не существует и не является чем-то, что требовало бы человеческих жертв. Если будущим поколениям, то надо учесть, что права этого нынешнего человека равны правам будущих людей, хотя последним и предстоит жить лучше. (Впрочем, тут, несомненно, есть подгонка под ответ.)
Это примечательный и, наверное, прекрасный (этически скорее, чем эстетически) парадокс: наши предки обречены были на тяжкую и опасную жизнь, но нам оставили уже несколько лучшую; и мы должны так же прибавить что-то к данному, чтобы оставить это потомкам. (Неясно, почему вообще должны быть потомки, но на данный момент ясно, что добровольно все от деторождения не откажутся. Оно же, хотя создаст ещё людей, которым придётся столкнуться со скоротечностью жизни, всё-таки хотя бы потому прекрасно, что благодаря ему не остановится то высокое движение, которое я здесь очерчиваю бледными штрихами.) Наши предки жили, как будто они рабы наших потомков, но — вторая половина парадокса — на самом деле нет! Единство нашей природы требует признания равенства прав, порукой которому равенство обязанности — приращения корпуса мысли и арсенала инструментов культуры, который позволяет людям, не становящимся со временем умнее, всё-таки со временем всё лучше жить. (Ортега-и-Гассет рассуждает о сохранении цивилизации несколько в другом ключе, подчёркивая опасность прерывания традиции, в которой передаются навыки использования её достижений. Я бы подчеркнул как раз относительную сложность потери цивилизации при том, что размах того, что следует сохранять, кажется непосильно огромным.)
Если бы прожить так, чтобы (a) соотношение потреблённых ресурсов и причинённого вреда, с одной стороны, и ресурсов созданных и принесённой «сегодняшнему дню» пользы, с другой, было в пользу последних и чтобы (b) в моих бумагах нашли два скреплённых листка, которые внесли бы свой вклад в «завтрашний день», — это были бы неаннулируемые, непреходящие заслуги (даже если спортивное состязание за славу самого талантливого или удачливого проиграно).

Не существует какого-то особого компонента мира, который отвечал бы, например, за придание ценности искусству; описание гениального музыканта, исполняющего сочинение гениального композитора, не будет неполным оттого, что будет дано в терминах порождения колебаний струны или голосовых связок с редким для данного рода деятельности набором характеристик (поразительно быстро, или с очень точным попаданием в высоту тона, или с особенным богатством гармоник). Но мне думается теперь, что именно такого рода ценности, которые только и можно понять, описав их в каких-то необщих, нередукционистских терминах, — наряду с непрестанным, пусть наталкивающимся на препятствия, улучшением условий жизни для тех, кто придёт после нас, и составляют соль и содержание культуры. Где-то здесь утешение большее, чем надежда остаться «в памяти людей». (Самый термин содержание нередукционистский. Редукционизм ещё нанесёт ответный удар, сомнёт шаткие эти построения, вычистит из описания музыкального опыта всё, кроме механизмов удовольствия и раздражения.)

Не смотри
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Поппер пишет: «There are many such evasive immunizing tactics; and if nothing better occurs to us, we can always deny the objectivity—or even the existence—of the refuting observation. (Remember the people who refused to look through Galileo’s telescope.) Those intellectuals who are more interested in being right than in learning something interesting but unexpected are by no means rare exceptions».

Я хотел бы отделить здесь первую проблему от второй. Вторая известная и (поэтому) уже неинтересная: да, неприятно быть неправым, а кто умеет себя пересилить, тот молодец.
Первую же можно условно назвать проблемой «французской крови» в соответствии с анекдотом, рассказываемым о последних днях Декарта. Интерпретация его реплики «Побережём французскую кровь», которую я слышал в годы учения, состояла в том, что он был теоретическим противником лечения кровопусканием. Может быть, это неверно, но всё равно не в этом одном случае дело.

Европеец, а может быть и не только он (тогда различия начнутся дальше), не может существовать во фрагментарной картине мира. Обширные регионы неизвестного — это он готов допустить, но известное не должно быть разодрано, а в лучшем случае должно даже единой рамкой охватывать провалы неизвестного. В этом смысле прямолинейный материалист — фигура вполне классическая: ему онтология с духом кажется перенаселённой, причинные цепи разрываются, мир кажется распадающимся на куски; поэтому его ответ — «нет», и этот ответ в чём-то схож с безумным ответом абсолютного идеалиста. Кусочная онтология с этой точки зрения, с которой я не могу порвать, — это интеллектуальная беспринципность. (Похоже, для Поппера не так: там же, в «Проблеме демаркации», он хвалит Кеплера за способность отойти от любимого типа метафизики в пользу согласующихся с фактами положений.)
С этим связана другая максима, куда более редкая, я думаю, как в применении, так и в осознании: «если не понимаю, как работает, а тем более если уверен, что работать не может, — не применяю». Вот тут Декарт со своей кровью; и тут же те, кто отказывался смотреть в телескоп Галилея: что толку мне увидеть, когда я не понимаю? У меня есть теория, пусть дурная, но что мне видеть невероятные данные, которые обращают в ничто моё интеллектуальное состояние, низводят меня в понимании природы на уровень животного или дитяти, способного только смотреть на вещи? Пытливый же Поппер был бы здесь очень против. Но эта максима, мне кажется, разделяется зато противниками гомеопатии, которые противники на практике, то есть которые не применяют её сами, а особенно теми из них, которые не исключают в принципе, что она «работает». Как раз иной подход — это род «эгоизма безбилетника»: вообще-то я за картину мира, но прагматически-то отчего бы не попользоваться, если работает? В конце концов, как говорят классики, «инструментальная рациональность» — это тоже Европа и вообще суть просвещения.

Ясно, конечно, что относиться к теории так — это создавать из неё религию. Но есть в этом и что-то привлекательное, по крайней мере если особой ценностью считать цельность натуры.

Для начала
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
В процессе подготовки к семинару я вдруг ясно осознал вроде бы тривиальные положения, но из таких, которые нечестно повторять за другими, пока не поймёшь сам. Вообще такое бы стоило рассказывать философам-первокурсникам, но почему-то у нас никому не приходит в голову (или мне не встречалось, или говорили так, что мне не было понятно, — но стоило ли тогда говорить?). Не знаю, как за границей; боюсь, аналитики тоже вот так неявно индоктринируют, не сообщая, что можно по-другому.
Насчёт старого спора о том, есть ли философия история философии (вот тут я припоминаю, что слышал этот тезис на первом курсе), и старого ответа на этот вопрос в духе «в аналитической философии иначе» я бы теперь сказал так. История философии оказывается основной философской дисциплиной там, где размышление начинается с чужого текста. Тут возникают все проблемы работы с источником, филологии и герменевтики, доверия и недоверия к тексту, к собственным интерпретативным возможностям, к приходящим в голову версиям. Нельзя просто со смехом отбросить вопрос о том, что сказал Анаксимандр, и заняться «проблемой как таковой».
Но почему это получается у аналитиков? Они даже студентов (и даже старшеклассников!) учат именно так; как им это удаётся? — Дело в том, что начать «с самой проблемы» можно, только если уже зафиксированы какие-то способы о ней говорить, если мы хотя бы этим способам уже доверяем, если какие-то способы рассуждения сертифицированы, а какие-то заклеймены. «Континентальный» мыслитель, которому все пути открыты (хоть принцип непротиворечия отвергай, хоть ищи у оппонента эдипов комплекс, хоть защищай веру против знания), если его просто отпустить поразмышлять, начнёт либо городить галиматью, которую нет способа — именно нет способа выяснить, галиматья ли она вообще, — отличить от измышлений человека «с улицы» (откуда и тезис: философское образование состоит в знании некоторого корпуса текстов, считающихся философскими; так в моём студенчестве тоже говорили), либо скажет такое, чему невозможно будет продуктивно возразить, потому что почти любое возражение сразу выведет разговор туда, где ясно станет расхождение в самом общем, первоначальном, на чём всё основывается и о чём либо вообще невозможно поспорить, либо спор занял бы вечность. Аналитик же сразу выступает, будучи ограничен кругом положений о том, как можно и как нельзя; это делает аналитическую философию по форме наукой (что некоторые презирают, потому что где тут «предельное вопрошание» с континента?). Может быть, это же самое позволяет аналитическому философу не опрокидывать своё учение в мораль, не становиться «философом» по образу жизни, не есть в свете своей философии хлеб и не выбирать в свете её ботинки, не готовиться за неё обязательно страдать, если выпадет случай; научная теория всё равно поверяется не мерой страдания за неё.
У аналитика есть что-то для начала; это считается «на континенте» (уже не географическом!) недопустимым приёмом, поэтому приходится искать себе временные крючки и уступы, которыми оказываются изречения и тексты, и лазить по ним в постоянной самокритике.

Соответственно, детальки текста волнуют, как ни странно, в основном сторонников «предельного вопрошания», потому что без них они становятся демагогами. А вот если предельно не вопрошать, можно работу с текстом во многом оставить историку философии, а самому им не быть. Как я и обещал, ничего особенно нового; но и сказать, чтобы все это разделение понимали и ничего не путали, нельзя.

Извинение и изменение
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Извиниться, просто чтобы исчерпать ссору, — это гадко, потому что это приспособленчество. Сама история высмеяла извинение утилитариста, извинение от необходимости, для спасения тела под именем извинения перед Кадыровым.
Казалось бы, легко можно извиниться за случайно вылетевшее слово. Да, но далеко не всякое слово вылетает случайно. Если вроде бы полный надежд мужчина назвал свою спутницу недобрым словом, это, возможно, не просто единичный эпизод, за который достаточно извиниться для того, чтобы дальнейшее было безоблачно; наверное, все это чувствуют, и потому извинение на самом деле ничего не отменяет полностью.

Извиниться и не поменять мнения — это сродни вранью. Поменять мнение часто не просто трудная работа, а чрезмерная жертва, потому что это мнение или этот способ смотреть — стержень твоей личности. Если вы требуете извинений, а не просто признания вашей власти (в духе подворотни), имейте это в виду; прибегайте к этому только в крайнем случае и имейте терпение и уважение к внутренней работе, которую делает ваш собеседник, если только имеете основания её от него ждать. Если это друг ваш и если он хотя бы отчасти в действиях своих не спонтанен, а привержен принципу, следует учесть, что для него сейчас стоит выбор: ваша дружба или этот принцип. Может быть, он даже ошибается и то и другое прекрасно совместимы, да он не видит этого. Не смейтесь и над его гордостью; может быть, он её преодолеет и извинится, поняв не просто то, что так лучше для вашей дружбы, а то, что это диктует ему самый принцип.

Сколько-нибудь серьёзное извинение ввиду сказанного требует времени.
Однажды в давнее время друг, с которым мы вместе бродили, поймал меня на фразе, которую можно было истолковать как намёк относительно способностей третьего лица, нам обоим не чужого, и потребовал извиниться. Я попросил тогда времени на раздумье. Наши беседы тогда бывали тяжелы, но я не хотел отказываться от дружбы; к тому же упрёк не был совсем несправедлив. Но механически извиняться нельзя; тогда я что-то подобное почувствовал. Я ждал совсем немного, может быть с четверть минуты, и извинился.

Сегодня, хотя никто не требовал извинений, у меня был случай извиниться за то, что взял эдакий взгляд медика и стал оценивать старших. Я мог бы извиниться; в конце концов, это умение было, может быть, одним из самых заметных успехов моего домашнего воспитания. Но тогда я должен не просто извиниться: я должен измениться, отбросить этот взгляд и перестать считать, что я его выслужил своей своеобразной биографией, что я усвоил правильные образцы. Если это делать, нужно что-то взамен, чтобы его подставить на место, ставшее пустым, — или пустить трещину, которая когда ещё зарастёт.

***

Вопрос этот связан ещё и с тем, что важнее и что следует оценивать: мысли или поведение. Скажем, если кто-то затаит своё дурное отношение к вам или к вашему способу поведения, а в общении будет спокоен и мил, вы ведь не рассердитесь на него и не потребуете извинений (да и за что?..). А стоит ему высказать, что у него на уме, — и вот всё разрушено. А когда он был честней, слитней? Слитность эту вы не уважаете? (Мне как-то давно aughost написал в рамках откровенного флешмоба, что я слишком гладок в общении и не показываю, к кому плохо отношусь.)
Стоит немного отступить от внешней гладкости, и рискуешь разделить своих слушателей или читателей по отношению к тебе; рискуешь выбирать, тот друг или этот.

Доверие и время
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Во время революции, во всяком случае русской, почему-то пропадают хлеб и спички. Читаешь ли «Россию во мгле» Уэллса или воспоминания Лихачёва (давно мне досталась эта книга и в примечательных обстоятельствах, а вот теперь всял систематически читать — а всё-таки в метро, то есть не слишком часто и помалу), смотришь ли даже советские фильмы, например «Поэму о крыльях», — складывается примерно одно и то же впечатление. Как там у Булгакова? У Маркса не написано, что надо заколотить главный вход; notnef_566 когда-то сказал, что, по сути дела, написано. Ну, как бы то ни было.
Итак, стоит пасть верховной власти, а может быть только всерьёз, а не в чьём-то только воображении покачнуться, как становится неустроен быт и даже бывает можно умереть от голода. Почему? Разве после исторического материализма, как и до, не надо всего того, что нужно в другие времена? Разве люди откажутся от завоеваний прогресса, от которых их не заставляют отказываться, как если бы падение власти физически увлекало и прочее за собой, создавая общий упадок?
Конечно, когда падает власть, вылезают всевозможного пошиба люди с большой дороги, прежде безопасный путь товаров становится опасен — почему бы им не начать исчезать тогда?

Это правда, но я бы добавил ещё два компонента.
Первый — доверие, в том числе доверие к времени, вера в будущее, в то, что завтрашний день будет если не лучше, то хотя бы не ужасающе хуже сегодняшнего. Коммерсант и воспитатель в равной мере рассчитывают на то, что теперешние усилия делаются для будущего: коммерсант и позволить себе не может купить сегодня то, что не возвратит цены завтра; хотя вот воспитатель бывает отчаянным, как и мастер искусств, продолжая начатое даже и на самом краю.
(Я думаю, что у нас ещё и потому так много воруют, что не верят другим и не верят в завтра: если не украду, завтра останусь ни с чем, если вдруг станет туго — а туго запросто может стать; а если решу быть честным и не красть я, с соседом мы не договоримся и украдёт он. А если всё равно кто-то украдёт, теряется прагматический — не моральный — смысл того, чтобы не красть, потому что он в том, чтобы не тащить по домам, а сложить всё достояние вместе и за счёт этого приумножить его.)
Второй — это то, где есть много простора для учёного лукавства. Часто (и как раз сами учёные, а именно гуманитарии) дело преподносят так, что высокая ценность умственного и творческого труда, ценность человека, годы отдавшего, чтобы выучить науки, искусства, языки, — самоочевидна. Исходят из того, что обмениваемость труда этого человека на хлеб несомненна и непреложна. А это не так. Когда будущее рассасывается неясным образом впереди и ни на него, ни на взаимопомощь не приходится рассчитывать, человек не отдаст своего хлеба учёному наставнику, потому что эти наставления ему некуда деть; а власть тоже не даст ему хлеба, потому что хлеба в такие моменты становится меньше и так (так что инвестировать в будущее, где пригодится сделанное таким наставником, и вообще затруднительно) и потому что больше приходится вкладывать в то, чтобы усидеть на троне.
В «Поэме о крыльях» ресурсы (скудные, но всё же!) инженерам щедро отдаёт Ленин. Я не знаю, вправду ли так было, но всем, наверное, не раздашь.

Competence and performance
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Образовательные менеджеры иногда говорят: вот, учат какой-то никчёмной теории, а надо — компетенции, навыки, всё для практики! Умные люди тут сразу смеются в лицо. (Вообще, если вы умный человек, можете взять на заметку: тут полагается смеяться, желательно попадая в лицо.) Мол, ясно же, что без теории нельзя, что за дурацкие компетенции, вы ещё Перельману это скажите, ну и так далее.

Тут налицо, по-моему, обычный недостаток взаимопонимания между брахманами и кшатриями. Тот, кто стал хорошим теоретиком, изучал хорошую теорию, и изучение вряд ли состояло просто в заучивании формулировок этой теории. Во всяком случае, в хорошей теории достаточно внутренней согласованности и изящества, чтобы так не надо было делать.
А вот администратор, как и многие другие, изучал другую теорию: он пошёл в институт, вероятно (хотя не обязательно! Случай физика, говорящего про компетенции, моим построением не охватывается), на гуманитарную (в широком смысле) специальность, надеясь на востребованность и общественную карьеру. Теперь счастье ему улыбнулось, но тогда на теоретических предметах он грустил. И было отчего!
У вас, математики и генеративисты, химики и биологи, просто совсем не те ассоциации вызывает слово теория, что у нашего условного администратора. Вам видится что-то высокое, прекрасная башня из слоновой кости, благородное ристалище для ясных и самоотверженных умов. А как вам, например, такое:

Structure of methodology
Ещё двеCollapse )

Это совершенно не вымышленный пример, а схемы из самого настоящего — правда, специфического по своим задачам — учебника. Не исключаю (хотя, признаться, слабо верю), что кое-где на филологических факультетах это спрашивают у студентов.

Как и во многих других случаях, спор оказывается не очень продуктивен, пока не поймёшь, что оппонент принимает как должное и чем он в этом отношении отличается от тебя.

Повестка дня
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Мне кажется, нынешняя повестка борьбы вокруг white privilege и иммиграции в США, так увлекшая оба (или все семьдесят) фланга нашего домашнего фронта, нам навязана. Скажем, проблемы дискриминации у нас волнуют небольшое число людей (может быть, лучших, конечно), вдобавок сосредоточенных и в конкретных городах, и — в основном — в конкретных сферах деятельности внутри этих городов; да и у них, по крайней мере у многих, это дань моде; просто они чувствительны к зарубежной моде, предпочитая носить заграничные фасоны этого года, а не самоделки по соседским выкройкам.

У нас есть своя повестка, в том числе и для осознания неочевидности своих обычных убеждений (вроде того, к какому призывают носителей этой самой privilege). Например, такая:


  • Даёт ли тот факт, что 20 миллионов наших предков погибло на войне, нам исключительную историческую зоркость и право на позитивную дискриминацию, выражающуюся в исключительных геополитических правах?

  • Входит ли в исключительные геополитические права право давить сапогом на международной арене (чижика съесть, чтобы волки не совались)?

  • Входит ли в понятие исключительной исторической зоркости та безошибочность в понимании текущего момента, которая позволяет, если надо, раздавить сапогом и соотечественника, чтобы сохранить так необходимую в большой борьбе стройность рядов или просто поддержать боевую весёлость в отсутствие жарких битв?

  • Если предыдущее неверно, можем ли мы рассчитывать хотя бы на ту степень безошибочности, которая позволяет размазать оппонента по экрану «Фейсбука», потеряв всякие приличия?

  • Ну и, наконец, действительно ли необходимо разобраться с тем, насколько безумным тираном или великим вождём был Сталин (князь Владимир, Пётр I...), чтобы успешно заниматься текущими делами?

Тут и индивид, и государство, и смысл истории: воистину есть чем поживиться и на родных хлебах. Что из-за заграницы-то браниться?

Дела сегодняшнего и завтрашнего дня
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Я уже писал о двух типах профессий, но сегодня скажу немного о другом: о делах и профессиях на текущий момент и для будущего, «сегодняшнего» vs. «завтрашнего дня». Первые закрывают бреши в потребностях (в том числе и далеко не примитивных), сражаются на передовой; без них все почувствуют себя плохо уже сейчас. Вторые пытаются аранжировать лучшее, чем нынешнее настоящее, будущее.

Как готовый факт можно принять, что общество существует, оно состоит из людей с индивидуальными и коллективными потребностями, и поэтому для поддержания его жизни приходится исполнять давно известные роли (хотя и здесь есть, конечно, место новаторству): каждый год снимать урожай, водить трамваи, учить, между прочим, детей и студентов-практиков. Это дела насущные, сегодняшнего дня.
Наука, безусловно, относится к специальностям «завтрашнего дня», хотя интересно, что её «окультуривающая» функция — привнесение ощущения высокого в сообщество — типичная функция «сегодняшнего дня»; общество-де не может жить без высокого. Забавно, кстати, что реализация потребности самих (искренних) исследователей в узнавании нового — тоже функция «сегодняшнего дня».
Но преподавание — это и в целом функция «сегодняшнего дня», так что человек оказывается разделён между этими днями, если он пришёл заниматься наукой, но должен на своём рабочем месте преподавать.

Писатель, создавая на все времена, что-то меняет, разговаривает уже и с будущим читателем и в этом смысле вносит вклад непосредственно в завтрашний день (а не только опосредованно, через изменение сегодняшней ситуации); но потребность в новом, включая и новые книжки, фильмы (о, коммерция!), альбомы, при этом относится к делам сегодняшнего дня: она сродни потребности в пище или в новых впечатлениях, в путешествиях. Модный писатель в этом смысле трудится для дня сегодняшнего и именно в сегодняшнем бывает вознаграждён (а назавтра забыт).
Достижения тоже бывают для сегодняшнего и для завтрашнего дня. В этом отличие победы в футбольном чемпионате от мирового рекорда. Первая — это ещё одна вешка на бесконечном и довольно неразнообразном пути; просто игроки в футбол приходят всё время новые, и в каждом поколении есть сильнейшие, и каждому из них хочется доказать что-то своим современникам. Второй — новая исходная точка, от которой оттолкнётся будущее.

Я думаю, для светлого будущего нужно, чтобы управление, политика стали функциями «завтрашнего дня», соскочили с рельсов закрывания брешей и удовлетворения текущих амбиций. Впрочем, мне довольно уже наговорили о том, что государство не лучший кандидат на роль ведущего в завтрашний день. Хорошо (хотя и грустно); если это лучше сделает корпорация «Гугл», я готов ей доверить это.

Ретроград многоцветный
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Попробую составить связный текст из комментариев, которые писал в недавних обсуждениях в «Фейсбуке», спровоцированных тем, что задания олимпиад оказались в Сети до начала тура. Ретроград — это, условно говоря, я сам, потому что мои (пусть несколько односторонние) аргументы защищают то положение дел, которое было лет восемь назад.

Чтобы задания не утекали в Сеть, региональный тур надо составлять в регионах, а на заключительный этап выставлять региональные сборные, а не рейтинговые списки. Если какие-то регионы окажутся недопредставленными, нужно увеличить квоты; это потребует дополнительных средств, но не очень много и вряд ли больше (в расчёте на один год), чем механизм, который предлагает Волков: если, мол, средний балл сильно подпрыгнул, сохранять проходной на уровне прошлого года, приглашать на заключительный этап сотни участников и уже там судить честно.

У единого федерального рейтинга, составляемого по итогам регионального этапа, несколько недостатков.


  • 85 жюри должны оценивать задания, не договариваясь друг с другом и пользуясь как средством координации только присылаемыми ключами, которые могут содержать неясности. При этом результаты всех регионов рассматриваются на одной шкале, как если бы они были сравнимы;

  • если в заданиях или ключах есть ошибка, скорректировать это невозможно. Если задания проверяются там же, где они написаны, ключи можно подправить на ходу и всё перепроверить по исправленной версии. Это касается и районного тура: в Петербурге его составляет, грубо говоря, городское жюри, но тогда районы оказываются в отношении ключей (которые могут быть неидеальны, мы же тоже люди) в том же положении, что и городское жюри этапом выше;

  • если происходит утечка заданий регионального этапа в Сеть, при едином рейтинге страдает вся страна. Единый рейтинг ведь возможен только при единых заданиях; соответственно, их утечка затрагивает всю страну. Если бы рейтинга не было, каждый регион мог бы составлять (или просить на стороне) свои задания, и конкретная утечка ударяла бы только по одному региону;

  • более того, утечек вообще могло бы (почти) не быть, потому что только рассылка заданий по всей стране делает необходимым использование Интернета. В пределах такого региона, как Москва или Петербург, задания можно передать вручную. В других регионах с этим сложнее, но число адресатов конкретного пакета заданий всё равно меньше и известны адресанту они лучше, чем в случае федеральной рассылки.

В конечном счёте рейтинг и единые задания оказываются не таким уж удачным решением.
Альтернативой им являются автономия регионов в составлении и проверке заданий и в формировании сборных, численность участников которых определяется региональными квотами. Так оно раньше и было, во всяком случае по многим предметам (помню, впрочем, что penxpen мне уже очень давно рассказывала, что с иностранными языками было как раз по-нынешнему).
При этом задания в разных регионах могут получиться разного уровня и в разном стиле. Но если регион хочет дипломы с заключительного этапа, то он должен писать нормальные задания. Может обратиться за заданиями к другому региону. Кроме того, регион может выбирать (хотя это нелёгкий выбор), писать ему задания «в стиле заключительного этапа» или претворять в жизнь какую-то другую олимпиадную идеологию.
Автономия в комплектовании сборных — это такой малопонятный в нынешние времена феномен, но вот в Петербурге, например, в 2006 году отправленный на заключительный этап решением жюри восьмиклассник стал абсолютным победителем среди девятиклассников, а годом позже другая восьмиклассница получила бронзовую медаль (в обоих случаях речь об олимпиаде по русскому языку). Оба потом вошли в число наиболее титулованных олимпиадников, что я знаю. Сейчас городское жюри такое решение принять не вправе.

Есть фольклорное представление об «огромных командах» сильнейших регионов, не оставлявших никому шансов. При квотной системе квота Петербурга составляла 6 человек. К ним добавлялись победители и призёры прошлого года. Де-факто в сборной русистов 2007 года было 7 человек (должно было быть 8), в сборной 2008 года — 8 (вместо 9). Фантастические команды у Петербурга стали случаться как раз при новой системе. У Москвы, конечно, квота всегда была больше. Как бы то ни было, квота ограничивала (сверху) как раз сильнейшие регионы.

Тем не менее, многие будут стоять за рейтинговую систему, отвечающую популистским соображениям. Ясно ведь, откуда растут ноги: люди давятся за поступление в вузы через олимпиаду, любая «несправедливость» вызывает гнев и желание судиться. Региональные квоты действительно ставят людей в несколько неравное положение (нельзя высчитать, чтобы квота на единицу населения была везде одинаковая; есть ещё и сильные и слабые регионы). Но ведь при этой формальной справедливости возникают другие трудности, просто их несколько легче замести под ковёр и не замечать.

P. S. Ну и да, верните отдельные серебряные и бронзовые медали. Впрочем, это уже вкусы, а о вкусах не спорят.

доньдєжє пєтьлъ нє възгласи
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Некоторые люди гордо заявляют, что не прощают предательства или даже что прощают всё, кроме предательства; ну, «мы друзей за ошибки прощали, лишь измену простить не могли». Это, кстати, часть советской морали, которая в некоторых отношениях была, вопреки заверению Зюганова, далека от христианской.
Между тем, к единичному акту предательства часто ведёт не расчёт, а минутное сомнение (сродни тому, какое бывает, когда в выступлении излагаешь уже вроде бы полученный результат), ощущение давления или угрозы; а даже если расчёт, то почему не простить вот именно минутную слабость? Кто столь твёрд и настолько эту свою твёрдость знает, чтобы желать — именно желать чувством, а не считать правильным — установления максимы «не прощай предательства» в качестве всеобщего принципа, применимого, естественно, и к нему самому?

Непростительно осознанное двурушничество, то есть сотрудничество с обеими враждующими сторонами (тогда, во всяком случае, когда оно не вынужденно, не спровоцировано угрозой жизни). Оно может быть симметричным или асимметричным, при котором двурушник в одном лагере лишь делает вид, что помогает, а в другом помогает на самом деле, и в ущерб первому. Тут уже у человека достаточно времени и точек выбора, чтобы отказаться от греха, и если он этого не сделал, то заслуживает наказания.

Quarter past
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Давно не сдавал сессию, и вот опять.
В отличие от предыдущих экзаменов, никакой коллективной радости не вышло: существенный контраст с бурной радостью моей давнишней подруги с другой кафедры после её предыдущего экзамена, которую я наблюдал с другого конца коридора.

Но общего весьма зрелого отношения к экзаменам (да и вообще к происходящему) это не меняет.

Scholæ et vitæ
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Чтобы преподавать курс на условные 100%, недостаточно прослушать (даже очень хорошо) такой же курс: при передаче знания кое-что теряется, хотя бы межтематические связи и ассоциации в мыслях преподавателя, которых он прямо не высказал. (Это я ещё очень давно говорил suule_hippie.) Из 100% останется или 99%, или 90%, или 2,5%. Поэтому для преподавания нужно «бинокулярное зрение», составленное из знакомства более чем с одним источником (не говоря о желательности собственных попыток продвинуться по исследовательскому пути). Тогда можно восстановить 100% и даже сделать больше.

Научная школа очень часто по пути от своего патриарха к следующим поколениям теряет vis vitalis. Поэтому следующим поколениям необходима прививка взглядов от других школ. Практически невозможно, будучи учеником мэтра и просто продолжая начатое им, его превзойти; практически же и сравняться с ним невозможно, что выглядит как такое же рассеяние части интеллектуальной энергии в пространство (как в случае с земледелием и скотоводством, из которых первое всегда будет производить более дешёвый продукт). Конечно, кроме собственно влияний других учителей может быть и просто личный вклад ученика, осмелившегося шагнуть в сторону от тропы учителя, но это должен быть такой энергичный шаг, на который редко кто способен. Одному всё-таки трудно тягаться со школами.

Две философии
поездка, Олимпиада школьников, интеллектуальная игра, филология, Новгород
tiskin
Где-то ближе к концу обучения на философа, отчасти в порядке примирения с действительностью, я стал делить философов (или сочинения философов) на две группы.
Одна группа — это строгие в отношении метода, те, которые следуют кантовскому требованию не выходить в сферу того, о чём нельзя доказательно рассуждать. Это в основном аналитики, но не только: сам Кант сюда как раз попадает, и я не исключаю, что попадает, например, Аристотель во многих своих проявлениях (ну и милейшие схоласты-семантисты тоже).
Для этой группы верно следующее. Философ может быть санитаром способа выражаться, чистильщиком шатких аргументов. Тогда он необходим, и хлеб его может быть заработан во веки веков, ибо всё время ведь будут думать и выражаться.
Но поставить его над всеми тогда столь же нелепо, как подчинить академию наук, академию художеств и главные концерны гильдии ассенизаторов. Сначала люди думают, а потом философ, если надо, указывает на заблуждения и показывает, где ещё следует прояснить. Не в обратном порядке. (Точнее, конечно, в процессе обучения интеллектуальному ремеслу достижения этих философов будут учитываться, но скорее по принципу «что не запрещено, разрешено», чем наоборот; если какой-то ход не известен как ошибочный, его можно сделать; и можно, быть может, даже потенциально ошибочный, хотя и осторожно.)

Философы-диалектики убеждены, что они своим диалектическим методом могут помогать текущей научной работе.
Они верят в его значение для науки, но реальное проявление этой веры ей не отвечает.
Мне представляется это недоразумением. Никогда никакая философия такой роли в истории мысли не играла и не играет. В методике научной работы никакой философ не может указывать путь учёному, особенно в наше время. Он не в состоянии точно охватить сложные проблемы, разрешение которых стоит сейчас перед натуралистом в его текущей работе. Методы научной работы в области экспериментальных наук и описательного естествознания и методы философской работы, хотя бы в области диалектического мышления, резко различны.
<...> Наши философы-диалектики на эту область научного знания не должны были бы посягать для своей же пользы. Ибо здесь их попытка заранее обречена на неудачу. Они здесь борются с наукой на её исконной почве.
<...>
В 1934 г. малообразованные философы, ставшие во главе планировки научной работы бывшего Геологического комитета, ошибочно пытались доказать путем диалектического материализма, что определение геологического возраста радиоактивным путем основано на ошибочных положениях — диалектически недоказанных. Они считали, что факты и эмпирические обобщения, на которые опирались радиологи, диалектически невозможны. <...> Мы смогли свободно развивать нашу работу в значительной мере благодаря тому, что философские руководители Геологического комитета оказались вскоре еретиками в официальном толковании диалектического материализма и были удалены из Комитета, но они всё же принесли вред — ослабили научную нашу работу на несколько лет. (Вернадский, «Научная мысль как планетное явление»)

О ком эта цитата? Можно и только лишь аналитическую философию сделать инструментом принуждения, запретив рассуждать на «непрояснённом» языке (всякую вещь можно приспособить для чего-нибудь нехорошего). Но скорее это о некоторых представителях второго типа философствования.
Этот второй тип составляют те, кто пытается одной только силой мысли проникнуть в запретные для иных познавательных способов сферы. Тут тоже ест внутреннее деление: «главные вопросы вселенной, жизни» и пр. — обычная тема для таких авторов, и именно их диктат, видимо, так досаждал Вернадскому. Дело, однако, в том, что кроме таких существуют ещё и (в расширительном смысле?) феноменологи, которые пытаются описывать явления не глобальные, но просто такие, для которых нет нормального языка. Это в первую очередь переживания субъекта, то, как нечто воспринимается. «Бытие и время», видимо, так странно выглядит, потому что описывает именно это. Вообще ведь наш язык предназначен для описания того, что может быть в поле опыта; недаром описания внутренних состояний часто этимологически метафоричны. Ясно, что если речь идёт о переживаниях, относимых к сфере внутреннего, то верификация тут невозможна. Я думаю, авторы, которые это делают, занимаются не совсем ерундой. С этой точки зрения Хайдеггер — хороший писатель, который по-своему углубился в то, во что условный Достоевский углубляется несколько иными средствами (и, наверное, с меньшим акцентом на том, что это именно его индивидуальные переживания); но, конечно, не учёный в терминологическом смысле этого слова. А вот Буридан или Рассел может быть назван и учёным; большой ошибки здесь не будет, хотя и надо учитывать специфику предмета.

?

Log in